Просмотров: 186 | Опубликовано: 2018-03-30 06:56:30

Штрафник

         Я притаился под брюхом мертвой лошади, между ее передними и задними ногами, и лежу, свернувшись, как младенец в чреве матери. Это животное уже не возродится, но жизнь мне спасло – ужасная вонь  отпугнула немецкую похоронную команду. Из-под лошади мало чего видно, но не различить и полутрупа.

Атака, ее называют разведкой боем, закончилась пшиком. Иначе и быть не могло! Штрафная рота пропала полностью, а тех немногих, что откатились назад, встретили пули заслона НКВД. Мы умылись кровью, но вину смыть кровью нельзя. От этого она становится кровавее. Мы все-таки люди, и нельзя нас посылать на повальный убой!

Кого только не было в нашей команде! Был даже один офицер. Людей его выбили, пока он нежился под боком у солдатки. Слава Аллаху, что нет у меня жены, не то и ее кто-нибудь ублажал бы, пока я тут играю в прятки с немцами.

Ох! Как болит нога, ноет и дергает так, будто кто-то ковыряется в ране. Искореженный, рваный осколок – это не аккуратная пулька. Встать я не в силах, могу только ползать.

Жажда страшнее голода. Особенно она донимает тех, кто потерял много крови, как я. Пришлось тащиться от трупа к трупу в поисках воды. Я нашел несколько фляжек, а в одной была водка. Ее я снял с бывшего командира роты. То-то он ухарски вел себя перед атакой, сам черт был ему не брат… Но смелость от водки – это хуже трусости.

Возможно, я отыскал бы еще сколько-то фляжек, но не хватило сил, потом захотелось есть, потом явились похоронщики…

Еще  в детстве отец научил меня правильно утолять жажду. Надо пить мелкими глотками, задерживая и перекатывая влагу во рту, чтобы она впиталась в язык и десны, и только потом глотать. Благодаря этому я и протянул неделю, но вода кончается, осталось совсем на донышке, и еще полфляжки водки. Надо ею полить рану. Она засижена мухами, а индивидуальных пакетов перед атакой не дали. «Бинты вам не понадобятся, вы идете за кровью, а под бинтами крови не видать!» - съехидничал старшина.

Туча зеленных насекомых облепила нас с лошадью. К ней я приполз, когда невмоготу стало от голода, но мясо уже протухло. Тогда я отрезал у животного уши и съел  сырыми, - тлен их не коснулся. И хорошо, что я добрался сюда раньше, чем приехала немецкая похоронная команда! Это дело у немцев поставлено аккуратно. Они первым делом заботятся о мертвых, не то, что у нас. Похоронщики баграми стащили нашу несчастную роту в воронки и забросали землей. Было несколько автоматных очередей. Это, наверное, добивали раненых. Выходит, что не только я уцелел под снарядами, минами и пулеметами в упор. Но я, когда ползал в поисках воды, живых не встречал. Они, возможно, лежали дальше, на правом фланге.

С некоторых убитых похоронщики сдирали сапоги, на окровавленную форму не зарились, ибо одеты мы были в обмундирование второго срока. А наши винтовки, выданные перед самым боем с двумя обоймами на каждую, собрали в кучу, словно дрова. Но одна при падении выстрелила и убила фашиста, - мертвый солдат за себя отомстил!

Из всех моих пятерых братьев уже никого нет на этом свете. Сначала на трех первых единокровцев почти разом пришли черные вести. Но до этого они успели отправить письма из-под Москвы, из дивизии генерала Панфилова. Панфилов был из Казахстана и люди его дивизии тоже из Казахстана. Писали братья, что враг очень удивляется «обученным азиатским обезьянам», которые со связками гранат лезут под танки.

Вскоре получили призывные повестки и двое оставшихся по старшинству, а я тогда не достиг и семнадцати лет. Перед уходом братья решили искалечить меня, чтобы не взяли на фронт. Я противился, не давался, но разве от лошади убежишь? Они привязали мою правую ногу к столбу, один из них придержал, а другой ударил дубинкой и перебил переднюю голенную кость. Родителям сказали, что меня лягнул конь.

Братья ушли и сгинули. После двух последних похоронок мать стала заговариваться, отец же крепился, но и он сдал, когда призвали меня – комиссию не остановила хромота.

Жена самого старшего брата бросила трехлетнего сына моим родителям и сбежала в другой аул за безногого калеку, ибо мужчины сейчас в цене. Этот инвалид бригадирствует, гоняет баб на работу, измывается и стращает, иногда бьет кнутом. Дурак с властью – это как пьяный с заряженным ружьем. Нельзя дуракам доверять власть! В селах остались больные и немощные, старики и  старухи, женщины и дети, некому дать отпор оглоеду.

Надо же! Осколок попал в ту же ногу, которую перебили братья. Тут что-то не то. Но жизнь человека, эта зыбкая ниточка через множество поколений, все-таки, похоже, зависит от воли случая. Хотя нет! У жизни случайности не бывает. Значит, так надо было, чтобы я не лежал сейчас в безымянной могиле по приговору военного трибунала, а встретил своего родственника-милиционера. Он оказался в то же время и в том же месте, что и я, и спас от верной смерти. Разве это может быть случайностью? Я рвался из учебной роты, ибо получил весть, что родители мои один за другим умерли, их хоронили всем миром, а сын старшего брата живет по дворам. Но командиры не отпустили, и я решил бежать. О последствиях я в тот миг не думал. «Домой!» – стучало в мозгах. И я ушел. И только я слез с товарняка, как нос к носу столкнулся с родственником. Милиционер привел меня домой, и там, к своему удивлению и радости, я увидел племянника, живого и здорового. Он меня не узнал, - маленькие дети быстро все забывают, - дичился, не давался в руки, жался к родственнику, словно к своему отцу. Он его даже папой звал, и это меня немного обидело, но и обрадовало.

«Мальчик ему не чужой по крови, пусть зовет папой! – решил я, но ничего не сказал. Оказывается, из села ушло на фронт более пятидесяти человек, и больше половины уже убито. Много детей останутся сиротами!

Родственник досыта накормил меня мясом, которое часто снилось ночами, и просыпался я тогда с полным ртом слюны, давился ею, и кашлял, беспокоя соседей по нарам. Разве будешь сытым от шестой тыловой нормы, где всего полтора фунта липкого, тяжелого хлеба, ложка сахара, полкотелка пустой баланды, пара ложек каши и кружка мутного, пахнущего веником чая?

Родственник запряг лошадь, и мы поехали на наше родовое кладбище, и там прочли поминальные молитвы над прахом моих родителей. А на обратном пути он осторожно спросил: «Что думаешь делать дальше?»  «Не знаю», - ответил я. «Всю жизнь прятаться не будешь, а попадешься – шлепнут», - сказал он. «Как шлепнут?» - не понял я. «Это, значит, расстреляют, - пояснил он. - Надо сдаваться. И сдать тебя обязан я. Но там ты должен сказать, что враг наступает, а вас попусту держат в тылу. Потому ты и бежал. На фронт! Тебя будут провоцировать, пообещают, что если скажешь правду, останешься жив. Тебя будут выводить на ложный расстрел, чтобы ты сознался. Но ты стой на своем, иначе вместе с тобой уберут и меня. Запомни, ты бежал на фронт! А очутился в своем районе, потому что ночью сел на первый попавшийся товарняк, там уснул, и утром тебя арестовал я. В том, что мы родня, если спросят, можешь признаваться, все равно узнают», - наставлял меня милиционер. И вышло все, как он говорил. Меня били, водили на расстрелы, но я твердил одно и тоже, и через месяц оказался в штрафниках.

Фашист – враг, конечно, но жизнь-то одна! Вот и мечутся слабые духом между жизнью и смертью, пытаются спастись любой ценой. Но не знают эти заячьи душонки одну простую истину: если напал враг, то отпор ему дают сообща, иначе сгинут все поодиночке. Это – закон! Жили мы сами, в своем ауле, а фашист пришел с оружием, пришел незваным, словно степной пожар. Как тут не подняться всем миром?

Почему я ударился в бега? Неужели хотел спрятаться от войны, от смерти? Нет! Я шел к могилам родителей, я обязан был прочесть поминальную молитву, и еще, определить племянника – продолжателя нашей ниточки жизни. А это совсем другое дело. Неужели я оправдываюсь перед самим собой? Себя-то не обманешь. Нет, я не дезертировал, ибо всю жизнь скрываться не будешь. Была надежда, и какое-то предчувствие, что все обойдется. Обошлось! А вот сейчас у меня такой уверенности нет. Наши откатились назад, и одному богу известно, когда они вернутся. А без воды я не протяну и трех дней.

В этой лощине сухо.  Но правее, в полукилометре отсюда, есть овраг, и, если я туда доберусь, то, может, найду родник. Винтовка со мной, но штыка у нее не было, а вот нож есть, хороший немецкий тесак. Его я выменял на кусок сахара. Ножом можно рыть яму, чтобы добраться до воды, если нет ручейка.

Похоронщики уехали. Как трудно дается каждая пядь, к ноге будто прикладывают раскаленный прут. Лишь бы не было гангрены, иначе пока дождусь своих, околею. Но сегодня я выковырял из раны червячков, а где черви, там гангрены не будет, - так уверял бывший санитар. Он пропил спирт, и его за это сослали в штрафники, на верную смерть. Сейчас медбрат покоится в одной из воронок.

Вот и овраг. Что это? Машины, легковые, целых три. Остановились. Вышел какой-то высокий чин, наверное, генерал. Остальные так и вьются подле него. Идет в сторону, на ходу расстегивая ширинку. Хоть бы повернулся ко мне,  тогда перед ним никто не встанет, постесняются, а для трехлинейной винтовки Мосина двести метров – не расстояние.

Только сейчас я понял, что создатель посылает нас на этот свет с какой-то целью, и, пока человек не совершил уготовленного, он будет жить! Так вот почему обошла смерть! Она решила моими руками прибрать тех, чье время вышло, она знает, что я буду мстить за братьев, за погибших соплеменников, за всех, чьи тела кинуты на чужбине без горстки родной земли!

Похоронщики – не такая уж важная цель, чтобы платить жизнью, да и много их было, а вот ради генерала можно  со смертью поиграть.

Дует ветерок, сделаю упреждение на снос пули, прицел постоянный. Куда лучше ударить? В голову? В грудь? В грудь – надежнее, не промажешь. Легонько жму на курок. Есть! Генерал дернулся всем телом и упал на свою легкую нужду. Свита взялась за оружие и начала стрелять в мою сторону. Засекли, гады! Два человека утащили генерала в укрытие, но голова у него моталась, как на веревке, значит, готов. Легко я вам не дамся! Я собирал не только фляжки, но и патроны, их у меня  три полные обоймы. Жаль, каски нет, и гранат тоже. Зачем лишние траты на тех, кто должен умереть?

Слишком уж обозлена охрана за свою оплошность. Им я нужен живым, чтобы как-то оправдаться перед начальством. Но четверых я все-таки достал, и лежат они недвижно, темными кучками. Итого пятеро врагов. За братьев я отмстил, но кто отомстит за меня? Жаль, что не шесть. И надо же, как свела нас судьба… Хоть и много места под небом, но земля оказалась  тесной. Для них и для меня.

Окружают.  Не дают поднять головы. Да и патроны вышли. Но ни хрена, не дамся я вам! Встану, может, попадет шальная пуля? Опираюсь на винтовку, встаю. Не стреляют, сволочи! Настороженно смотрят, говорят что-то по-своему, и, потихоньку скользят в мою сторону. А у меня в рукаве тесак. Придется падать на него. Сердцем.

 

 

 

 

Публикация на русском