Просмотров: 94 | Опубликовано: 2018-04-24 07:37:13

Чай перед сном

Холодный сквозняк стлался со стен на кровать, щекотал ступни и плечи, торчавшие из-под короткого одеяла. В общем-то, не только одеяло было для меня коротким — редкая кровать или диван, на которых мне доводилось спать, были мне по размеру. Приходилось спать либо наискосок, либо скрутившись в позу зародыша. Последний способ лучше подходил для холодных ночей, которые я ценил как-то особенно. Согласитесь, принимать пищу намного приятнее с чувством голода, чем на сытый желудок! Здесь нечто похожее — засыпать холодными ночами, тщательно подвернув под себя одеяло так, чтобы не было ни одной щелки, скрутившись в клубок и не шевелясь было настоящим удовольствием. Одна только голова находится вне кокона одеяла. Вот в такие моменты и понимаешь всю ценность капли воды для жаждущего пустынного странника, луча света для обитателя катакомб, краюхи хлеба для истощавшего узника концлагеря... Хотя последнее сравнение ставить в пример даже стыдно. Но для современного человека сойдет, ибо живем мы сейчас намного лучше. Толян больше всех из нас троих жаловался, что каждый раз подолгу не может уснуть, но стоит нам на пару минут замолчать в общем разговоре перед сном — так он уже вовсю сопит уткнувшись носом в стенку. А самое смешное — спит не шевелясь. В какой позе уснул — в такой и проснулся утром, будто у него есть кнопка включения-выключения. Вот бы и мне такую кнопку. Недолгое тишину обычно прекращал Митька:

— Толян! Спишь? — в ответ молчание.

— Пошли. Мы вставали, тихонько (хотя Толяна и танком не разбудишь) перебирались из комнаты на кухню, закрывали за собой дверь с большим стеклом, в которое я постоянно норовил врезаться — и нередко бахался об него рукой или носом, рассаживались, Митька в кресло, стоящее боком к столу, а я — на табуретку под люстрой. А «люстра» — это патрон, висящий на двух скрученных между собой проводах. Случалось, во время сильного дождя с потолка капало, вода попадала в патрон, и внутри него что-то жужжало минут пять с перерывами, потом стихало — и лампочке хоть бы что. Такие звуки издавала не только люстра, но и чайник, привезенный мной из деревни, которому сто лет в обед. Он-то и был целью наших ночных визитов на кухню. Я набирал полный чайник свежей воды, а Митька ругался на меня, что он оказывался полным чуть больше половины, и доливал его. — Мне с моим зрением сверху не видно, полный он или неполный! — оправдывался я, и это было по сути не отговоркой, а правдой. — Все равно за раз весь не выпьем. И оба над этим смеялись. Дальше ставил чайник на пол, втыкал в него провод — свет начинал тускнеть, потом чайник скрежетал, ворчал, кряхтел, свет моргал ему в такт и затем вновь светил в полную силу, когда чайник переставал работать. Мы поправляли провод и не дыша убирали от него руку, чтобы чайник не отключился. Иногда приходилось держать его, пока вода не закипит. Под стрекотание чайника я брал свой любимый пузатый металлический заварник с ситом внутри, с трудом выдалбливал из него спитой чайный лист:

— Вот Толян!.. Сколько раз говорить: не сыпь ты заварку до краев, она потом разбухает и как бетон становится. Так и сито когда-нибудь порвется! — такая история повторялась каждый раз. Для нас это очередной повод посмеяться. Ну вот, чайник закипал, и я заливал сухой чайный лист крутым кипятком, попутно пытаясь поймать прекраснейший аромат черного чая, затем немного любовался пенкой и закрывал заварник крышкой. Ожидание. Начинали разговор слегка придавленным голосом. Беседовали обо всем. Я никогда не встречал такого человека, с которым мы могли бы обсуждать любые темы, во многом друг с другом соглашаясь, философски беседовать о жизни, делая важные умозаключения (в наши-то годы), и Митька, по его словам, тоже. Тем интереснее были эти полуночные посиделки. А тут еще и чай подоспевал. Наливали крепко, не скупились, щедро добавляли сахара, размешивали по-русски, с «тысячью извинений», и неспешно сёрбали. В общем, наслаждались. Сейчас я думаю, что тогда я был дураком: ну кто пьет чай на ночь глядя? Но тогда для меня не было ничего прекраснее свежего крепкого чая перед сном на полупустой желудок. А еще сетовал на то, что долго засыпаю! Часто разговор заходил про учебу, поскольку все мы были студентами:

— Чё там у тебя с курсовым? — интересовался Митька. Почему-то те, кто учатся в колледжах, говорят «курсовой», мы же, университетские, говорили «курсач». Может, мне казалось — но такую вот вещь я подметил. — Ну чё, мы пришли к преподше сдавать, а она нам говорит, мол, самое главное, на что она будет смотреть — это диаметр штуцеров. Сидит, значит, смотрит курсач и говорит: «Что-то у тебя слишком маленькие штуцера. Нас учили, что они должны быть больше». Молодая она. И не с нашей кафедры вообще. А я ей: «Так вас, наверно, учили по сгущенному молоку. А у нас всего лишь раствор соли в воде, он же не такой густой, ему широкий штуцер и не нужен!» — «Я посмотрю в своих методичках, если правильно так, как я говорю, то будете пересчитывать!» — на последней фразе спародировал преподавателя, такие вещи у меня получались неплохо.

— И как вышло?

— Вышло, как я ей и говорил. Они, оказывается, нам, химикам, дают методички с расчетами по пищевой промышленности, и у них в методике выпарная установка не для водного раствора, а для томатной пасты! Ну ты прикинь, где вода, а где томатная паста! — тут я слегка выпячивал глаза от возмущения.

— Вот придем работать на завод — там в теплообменниках нефть. А нас по томатной пасте учили! И все, капец... Посмеялись. Я отхлебнул чая. Митька продолжил:

— Ну а че ты думаешь, у нас лучше было? То же самое. Ничему толком не учили, на практике на заводе не проводку делали, а целый день на зеленке, поливали, копали. В карты рубились. Кто проиграл — того зарывали по шею в песок. А потом надевали на голову каску и пинали.

— Ты меня б, наверно, убил, если бы пнул даже по каске. — Митька был двухметровым и сильным. Хоть и худым.

— Так я Сане с разбегу ка-а-к пнул, он потом полдня за голову держался, — начал смеяться, захлебываясь воздухом, как бы икая.

— Ну у вас хоть так. Я был бы счастлив, если бы мне на практике веник дали или шланг. А то посадят в кабинет — и сиди, учи регламент установки. Там страниц сто! И чертеж раскладывается почти на весь кабинет. Что поделать, нефтеперерабатывающий завод это вам не шубу в трусы заправлять, — я вычитал эту фразу еще давно где-то в анекдотах и с тех пор частенько ее употреблял.

— Влево-вправо шагнешь — и все, сразу напнут оттуда. Вам еще везет, что трудоустройство после колледжа есть, а у нас диплом дадут — и делай что хочешь.

— А есть возможность туда на завод самому засунуться? — Ну, — оборвал я коротко это «ну», — если связи есть, то есть и возможность. А своими силами... — махнул рукой и допил остатки чая в кружке.

— Там вон люди резюме подают, и оно месяцами и годами ждет своей очереди. Так что посмотрим.

— Ну если не получится, мы тебе корочку электрика купим, я тебя научу чему надо. Со мной будешь работать, — сказал Митька с улыбкой. «Хорошо бы», — подумал я, и вслух добавил: — Ничего, пробьемся как-нибудь. На минуту замолчали. Я налил еще чаю.

— Слышишь?! — спросил Митька.

— Кого? — На трубе опять играют. Он мне рассказывал, как последние несколько дней в час-два ночи за соседней стенкой кто-то играл на трубе, типа как у пионеров были.

— Вот кому заняться нечем. Еще додумались, на чем играть! — звук был тихим и еле различимым, так что я прислушался.

— Дудят. С тех пор мы еще нередко слышали этот звук. Мне даже казалось, что это кто-то каждую ночь слушает гимн СССР. Тайком, так сказать, будто у нас это под запретом. Как бы то ни было, это для меня на всю жизнь осталось неразгаданной тайной, сколько ни ломал бы я над ней голову.

— Ладно, Андрюха, поперли спать, мне завтра на работу, — сказал Митька. Я молча согласился: и сам уже собирался идти. На улице шумел ветер, словно мы сидели на какой-то полярной станции. Вот, дул очередной порыв — и с жутким скрипом открывался «холодильник» — небольшая ниша в стене под окном. Мы вставляли в ушко от шпингалета вилку, но она не выдерживала такого резкого порыва и брякалась на пол. Так мы просиживали, бывало, до трех часов ночи. Или уже утра? А на учебу к восьми. Плевать — так и сяк не выспался бы! На следующее утро клевал на занятиях носом, благо, что мы смотрели видеолекции, причем в таком укромном уголке, где нас не нашли бы проверяющие. Так что вдвойне плевать. Согретый изнутри чаем, отправлялся я снова в постель. И снова плотно укутывал себя одеялом, чтобы это насиженное разговорами тепло не ушло, а продолжало греть до самого пробуждения («до утра» говорить неуместно). Не зря для русских людей слово «чай» больше ассоциируется с теплым задушевным разговором, нежели с самим напитком. Хотя для некоторых это слово ассоциируется с конфетами, пирожными и жирными беляшами, и сам чай тут — лишь формальность, им просто запивают все это. Мы же запивали свежим чайком приятный разговор и воспоминания, точнее не запивали, а разбавляли. Потому что чай помогал нам высвободить все эти добрые и не очень воспоминания, лучше все обмозговать и прийти к нужному решению, если нужно было. В этом — вся прелесть чая. И именно поэтому позже я перешел на китайский чай, но это уже отдельный разговор. С тех пор прошло всего года два. Мы разъехались по разным квартирам и обзавелись невестами. Иногда встречаемся и вспоминаем наши разговоры, поднимаем те же, уже по десять раз изъезженные темы, смеемся как тогда. Чай перед сном я уже не пью. Но все так же люблю засыпать в холодке, запечатавшись в одеяло и свернувшись клубком.

Публикация на русском