Просмотров: 303 | Опубликовано: 2018-05-02 19:23:51

Каменная память

Окна, окна, каждое живет своей жизнью изнутри и каждое по своему видит мир снаружи. Есть окна у которых скромно шепчется листвой березка. А где-то есть те, в которые смотрит Эйфелева башня или помните «а из нашего окна площадь красная видна». А в мои глядит немым укором длинное, выбеленное здание в советском неоклассическом стиле, с портиком и колонами на фронтоне, так выбивающееся своим архитектурным стилем из скромных поселковых построек. Огромное (3000 кв. м), монументальное с многочисленными арочными окнами. Сколько помню себя, оно было всегда.

Будучи ребенком, я частенько вглядывалась в его глазницы, не подозревая какую страшную историю хранит это здание. Когда и для чего оно было построено я тогда не знала, тем и удивительнее было то, что оно так тянуло к себе и как то по-особенному будоражило мой интерес.
Во времена моего детства, лет 25 назад, в его стенах располагался санаторий для детей с ослабленным здоровьем, территория была огорожена массивным, бетонным забором и казалось что там, за ним, происходит что-то страшное, укрытое от лишних глаз.

Среди местной детворы, жившей в окрестности, ходили разные байки о том, как туда попадают дети и что с ними происходит за этими стенами. И мы частенько бегали туда, как всамделишные разведчики с опаской заглядывали через бетонные стойки забора, а вдруг и правда прямо здесь, сейчас происходит что-то страшное.

В заборе имелись сколы и там, где бетон откололся, торчала железная арматура, в некоторых местах она была согнута. Этого было вполне достаточно для того, чтобы редкие смельчаки могли пробраться на закрытую территорию и прокравшись в зарослях клена дотронуться до белой с серыми проплешинами стены, помахать нам трусам оттуда рукой и стремглав нестись обратно, как будто кто-то вот-вот ухватит за ноги.
А мы встречали храбреца, помогали перелезть через забор и бежали врассыпную, ощущая как внутри, медленно отступает леденящий душу страх. Фундаментальное строение было для нас каменным исполином и казалось что внутри, оно еще огромнее чем снаружи.

Внизу, почти у самой земли, наполовину выглядывали своды окон цокольного этажа. Их арочные проемы тянулись на всю длину здания и заглянув в эти ниши можно было увидеть, что там под уровнем земли целые комнаты, углубленные вниз. Но главное, рядом с этим местом всегда охватывает мелкая дрожь такая, какую испытываешь не просто от страха, а от животного ужаса.
Взрослые, я наблюдала проходя мимо за руку с кем-нибудь из старших, ничего такого не чувствовали, а мы дети воспринимали эти тонкие вибрации, шедшие даже от земли вокруг и боялись.

Как то особенно расхрабрившись, подгоняемая обидным сомнением мальчишек я с одним из них пробралась на территорию, хотела так же дотронуться до стены и доказать свою смелость, но в зарослях деревьев я вдруг увидела небольшое возвышение в виде крыши и приоткрытую дверь.
Подвал. Я видела такие, да и на собственном огороде был такой «домик», там хранили овощи и соленья на зиму. Не обращая внимание на шиканье моего спутника, я подошла ближе и заглянула внутрь. Вниз вела крутая лестница с высокими бетонными ступенями и в темноте проглядывался контур большой комнаты.

И тут я ощутила как падаю, ноги подкосились и не слушались. Нет, я не была напугана, что-то другое заставляло меня не отводя глаз вглядываться в темноту. И только когда мальчишка с силой дернул меня за плечо я поняла что я плачу, слезы переходят в рыдания и перемешиваются с горькими всхлипываниями.

Мальчишка (
не помню его имени) почему то не засмеялся и только взявменя подмышки потащил волоком в сторону забора, стараясь быстрее покинуть это место. Через пару метров я смогла встать, и мы вышли к притихшим друзьям. Разговаривать ни с кем я не хотела и ушла домой где совсем обессилила и проспала до следующего утра.
Позже в девяностые здание было заброшено и мы бродили по длинным коридорам, забирались на пожарные лестницы, выглядывали в окна, но никогда не спускались на цокольный этаж и только подходя к лестнице, ведущей в подвал замирали и ни один из нас так и не решился спуститься. Тогда мы уже знали, что это здание имеет свою особую историю. Когда-то оно было главным управлением КАРЛАГА – Карагандинского лагеря, куда ссылались репрессированные со всего советского союза. Не раз слышали от старших про ужасы того времени. Но всерьез не воспринимали и думали «Теперь же не нет ни КАРЛАГА ни СССР и можно гулять с друзьями по развалинам»

Как то осенью среди поредевших деревьев, растущих на территории мы увидели мужчину, он был очень старым. Было хорошо видно что передвигается он с большим трудом и мы не понимали зачем он здесь бродит. Потом мы видели его еще несколько раз, он медленно ходил по прилегающему к зданию парку, полностью погруженный в свои мысли и мало что замечал вокруг.

Однажды в очередной раз совершая набег на полуразрушенное здание мы увидели его сидящим на ступенях большого в два уровня крыльца лицо он прикрывал морщинистой ладонью и даже издалека было заметно что рука его дрожит. Решив что старику стало плохо мы подошли ближе.
- Что с Вами? Вам плохо? – коснувшись его плеча спросил Сережка
Не сразу он оторвал ладонь, и мы увидели что лицо его мокрое от слёз. Не зная что сказать мы окружили его и просто ждали. Старик вынул из кармана старомодного плаща платок и утер лицо.
- Плохо?! ... Нет, дети... мне хорошо, ...я доживу свой век.... и помру... своей смертью... но вот это то и есть самое плохое – говорил он горько почти шепотом делая большие паузы между словами.
Ничего не поняв мы смотрели на него и не расходились.
- Почему, почему вы так говорите? – не выдержала я.
- Ребята, как я рад что вы не понимаете этого! Да, времена нынче другие... дру-ги-е
Он протянул руку чтобы ему помогли встать поднялся медленно и пошел к главным воротам сгорбившись и шаркая ногами. Больше мы его не видели. Но мысли о нем не давали покоя.

Дома я спросила про старика
- Это Никита Харитонович, он был карателем, все ходил, грехи замаливал. А ведь по молодости ни в Бога, ни в черта
не верил, - сказала бабуля.
- Кем был?
- Он работал в КАРЛАГЕ, был чекистом, участвовал в допросах и приводил приговоры в исполнение, - сухо, скороговоркой ответила она и уже мягче с какой-то грустью добавила - Помер два дня назад...там у подвала, где раньше морг был его и нашли.
Много лет прошло с тех пор. Время все расставляет по местам, обнажая тайны, стирая границы и грифы секретности.
Сегодня в этом здании находится музей памяти жертв политических репрессий. Большая и впечатляющая экспозиция, масса документов и артефактов тех времен.
Каждый будний день мимо идут люди, потомки тех кто отбыв свое наказание так и не смог вырваться за пределы этого архипелага и тех кто был в этой системе винтиками-шестеренками. Идут здороваясь, спрашивая друг у друга как дела, как жизнь. И мы тоже спешим с маленькой дочкой в сад мимо серого, отреставрированного здания. Вымощенные дорожки, аккуратно постриженные кусты, лавки с витыми спинками, все благообразно. Теперь оно из могущественного центра, вершившего судьбы тысяч людей превратилось скорее в огромный каменный сундук, который уже не в силах держать свои тайны под большим амбарным замком. Вид его больше не внушает страх, но дочь крепче сжимает мою руку и жмется ближе, она еще чувствует эти вибрации. Генетически мы все несем память предшествующих поколений, память жива, она в нас, во мне и в маленькой девочке, которая каждый день видит каменного свидетеля прошлого в свое окно.

Публикация на русском