Просмотров: 481 | Опубликовано: 2018-05-15 02:45:03

   Герои нового века

 Роман

Часть первая

 Красно-жёлтые дни

                                                «И растаяли где-то мечты, как дым сигареты

                                                И друзья после нескольких бурь оказались на дне…»                                                                                                                                                                                                                                                

 

                                                                                                                        И. Тальков.

 

                                                               1

Непредсказуемость следующего мига – вот, пожалуй, самое существенное из всего, что принадлежит этому миру. Заманжол Ахметович Енсеев, учитель биологии школы номер два, не предполагал, сидя у себя перед телевизором, что в следующую секунду произойдет то, что круто изменит его более-менее устоявшуюся жизнь. Он вполуха слушал диктора службы новостей, занятый мыслями о скором начале учебного года.

      «Сегодня, в зале ожидания железнодорожного вокзала обнаружена девушка шестнадцати-семнадцати лет в невменяемом состоянии. Она лежала на скамье и никак не отреагировала на обращение дежурного полицейского. Попытки привести ее в чувство не возымели действия. В результате была вызвана бригада «скорой помощи», которая и доставила потерпевшую в психоневрологическую клинику  доктора Парфенова».

        Заманжол уловил последнюю фразу сообщения и сосредоточил внимание на экран телевизора.

«У пострадавшей нет никаких документов. Полиция при активном содействии сотрудников вокзала пытается установить ее личность, узнать, собиралась ли она покинуть наш город или прибыла сюда одним из поездов. Просим откликнуться тех, кто знает эту девушку, или тех, кто видел, как она попала в здание вокзала. Может быть, кто-то сопровождал ее или помог сойти с поезда и пройти в зал ожидания? Если вам известно хоть что-нибудь об этой девушке, просим позвонить по следующим контактным телефонам …»

На экране появилось изображение пострадавшей. Расслабленно полулежавший в кресле Заманжол  резко выпрямился и, подавшись всем корпусом к телевизору, выдохнул:

- Алтынай?!

         Балжан, его жена, сидевшая рядом в другом кресле, слегка повернула к нему свое лицо, не отрывая, однако, глаз от телевизора.

- Что? Ты что-то сказал?

Заманжол отмахнулся от нее нервным жестом. Теперь она более внимательно оглядела напряженную фигуру мужа. Тот весь ушел в созерцание потерпевшей, взятой оператором крупным планом. Девушка, с бледным лицом в обрамлении пышных волос, лежала на носилках, безучастно уставившись в пространство.

Кадр сменился, и в телевизоре возникла следующая картинка – кабинет Парфенова и сам врач в белом халате, сидящий за письменным столом.

- Михаил Федорович, что вы можете сказать о своей новой пациентке? – задал вопрос корреспондент городского телеканала.

- Сейчас еще рано делать какие-либо выводы, - отвечал доктор Парфенов, - Предварительное обследование показало, что организм девушки функционирует нормально. Никаких травм или повреждений на теле нет. Кровяное давление в норме, желудочно-кишечный тракт работает исправно. Поставлен рабочий диагноз -  неопределенное расстройство центральной нервной системы. Признаюсь, я впервые в своей практике столкнулся с таким видом нервного расстройства. Кажется, что девушка спит с открытыми глазами, настолько в них отсутствует смысл. Только раз после поступления к нам она выразила некоторое беспокойство, но как только ее покормили, успокоилась и заснула. Причем, она не умеет жевать пищу, поэтому я распорядился о назначении жидких питательных смесей.

- Значит, она как бы парализована? – предположил корреспондент.

- О нет, - возразил врач, - Пациентка наша двигает конечностями и вертит головой. Но движения эти беспорядочны, бесцельны, как у новорожденного ребенка. Временами она издает нечленораздельные звуки, схожие с агуканием младенца. Но при этом она абсолютно беспомощна, неспособна даже повернуться на бок.

- Ясно, - корреспондент кивнул и задал очередной вопрос, - Что вы собираетесь предпринять?

- Мы проведем углубленное обследование пациентки, проконсультируемся с коллегами из других клиник. Может быть, потребуется собрать авторитетный консилиум, чтобы дать точное заключение. Нам необходима информация о прошлом этой девушки; не помешало бы узнать, что ввергло ее в такое состояние. Нужно установить контакт с ее родными, врачами, которые, возможно, лечили ее раньше или обследовали. Не исключено, что девушка эта страдает каким-то периодически обостряющимся недугом и, может быть, состоит на спецучете – мы это проверим.

- Понятно, - корреспондент удовлетворился ответами врача и задал последний вопрос, - Михаил Федорович, вы хотите что-нибудь сказать нашим телезрителям?

Парфенов повернул лицо к камере, и Заманжол вздрогнул, встретившись с его взглядом. Врач произнес следующие слова так, словно адресовал их лично ему:

- Я прошу тех, кто знаком с нашей пациенткой, позвонить мне по телефону 28-10-57. Буду рад любой информации.

И вновь на экране возникло изображение девушки, так взволновавшей Заманжола. Она лежала теперь на больничной койке и спала. Ее уже постригли коротко и одели в больничную одежду. Заманжола окатила волна пронзительной жалости к этой незнакомке с таким знакомым лицом, и он невольно вздохнул.

«Алтынай… вылитая Алтынай», - прошептал он, не отрывая глаз от бледного лица спящей девушки.

Новости закончились, и Балжан, смерив мужа подозрительным взглядом, ушла на кухню собирать на стол. Заманжол порывисто встал, двинулся к телефону, зацепил ногой журнальный столик, едва не уронив стоявшую на нем фарфоровую вазу с искусственным букетом. Ваза покачалась, покачалась и устояла, к своему счастью, так как хозяин дома и не подумал удержать ее, хотя и имел такую возможность – он просто не заметил ничего. Заманжол начал набирать номер телефона, продиктованный доктором Парфеновым, но оказалось, что он не запомнил две последние цифры. Он обернулся к телевизору, шепча: «Шестьдесят семь? Семьдесят семь?», словно прося подсказки, но там уже шло увлекательное повествование о «крылышках, надежно крепящих прокладку к вашему белью». Держа трубку телефона одной рукой, он провел пятерней другой руки ото лба к макушке, ероша свои короткие, с редкой проседью, волосы. Но и это не помогло – он так и не смог вспомнить номер телефона клиники. Положив трубку на аппарат, он постоял в задумчивости и вновь вернулся к креслу.

Балжан была довольно озадачена, заглянув в комнату спустя некоторое время - муж смотрел сериал, который раньше терпеть не мог.

- Эй, что это с тобой? – поинтересовалась она. Но Заманжол никак не отреагировал.

Тогда она подошла и хлопнула его по плечу, - он вздрогнул и непонимающе уставился на нее.

- Ты чего?!

- Нет, это ты чего?! – Балжан испытующе смотрела в его глаза, - Что с тобой? Это из-за той девушки? Да? Ты ее знаешь?

Заманжол нахмурился. Видно было, что он затрудняется с ответом. Балжан ждала, подперев кулачками бока. Заманжол облизнул пересохшие губы и неуверенно произнес, запинаясь:

- Н-нет… я не знаю… я хотел сказать… нет, я ее не знаю… так, просто похожа.

- Похожа? На кого? 

- Да так… ты ее не знаешь.

Заманжол замолчал и отвел глаза. Балжан постояла немного, постояла, потом дернула головой и направилась к кухне, бросив через плечо:

- Пошли ужинать!

Потом позвала дочь, возившуюся в детской:

- Амина, идем кушать!

Заманжол вяло хлебал суп. С него никак не могла сойти задумчивость, причиной которой, очевидно, была пострадавшая из теленовостей. Балжан думала именно так, но молчала, бросая на него быстрые взгляды из-под своих красиво изогнутых ресниц. Амина не замечала настроения отца и мило щебетала, рассказывая о каком-то забавном случае, свидетельницей которого она стала днем.

Заманжол не слушал ее. Пациентка доктора Парфенова явилась вестницей из далекой юности, и теперь события, казалось бы, давно забытые, совершенно похороненные под толщей лет, начали раскручиваться лентой кино перед его мысленным взором. Нынешняя жизнь отодвинулась на задний план, и машинально поднося ко рту, то хлеб, то ложку, он вновь переживал события далекого прошлого. Этот вечер начала века остался позади, вернее, оказался впереди, в то время, как  Заманжол всем своим существом перенесся в то роковое лето, в тот злополучный пионерский лагерь, где он и познакомился с Алтынай.

Балжан все же решила вернуть мужа к действительности и приступила к  постоянно-актуальному разговору – об отношениях Заманжола и Дарьи Захаровны, директора их школы номер два.

- Надеюсь, в этом году ты будешь немного аккуратнее с Дарьей Захаровной, - сказала она.

- Что? – как бы очнулся Заманжол.

- Ты определенно в прострации!

 Балжан бросила свою ложку на стол с такой силой, что Амина вздрогнула и осеклась на полуслове.

 - Проснись! Чем тебя поразили сегодняшние новости? Или ты все же знаешь эту девушку?

- Нет! Я же сказал уже, что нет!

- Объясни тогда, почему ты вдруг стал такой… - Балжан замолчала, не найдя подходящего слова. 

- Какой? 

- Ну, молчишь, думаешь о чем-то, не слушаешь меня. Ты имеешь какое-то отношение к ней?

- Какое отношение я могу иметь! Просто жаль девушку… такая юная… и, вот…

- А чего ее жалеть! Маялась, небось, дурью от нечего делать, вот и домаялась.

- Что ты хочешь сказать? 

- Наркоманка она, вот что! Разве не ясно?

- Все-то ты знаешь, все всегда тебе ясно! – сердито бросил Заманжол и, резко отодвинув прошкарябавший по полу стул, встал, и сопровождаемый недоброжелательным взглядом жены, покинул кухню. Он отправился прямиком в спальню, где разделся и лег на заранее застеленную кровать.

Балжан убрала со стола и, уложив дочку, прилегла на диван – просматривать  сериалы. А Заманжол долго лежал без сна, ворочался с боку на бок, вновь и вновь возвращаясь к событиям, произошедшим когда-то в райском уголке природы, превратившемся потом для него в сущий ад.

        

После службы в армии, где Заманжол обрел двух своих друзей – Бекхана и Владимира, он поступил в пединститут. Заманжол имел абсолютный слух и очень хорошо, можно сказать, виртуозно играл на домбре и гитаре. Он всегда участвовал в концертах и смотрах художественной самодеятельности. Когда в ауле организовали вокально-инструментальный ансамбль, Заманжол солировал в нем на гитаре. Учителя, родители и друзья советовали поступить в консерваторию, они были уверены – из него выйдет выдающийся музыкант. Но он «зарыл» свой талант, став учителем.

А все потому, что он любил детей. И он никогда не делил их на своих и чужих. Заманжол осознанно выбрал свою профессию и ни разу после не пожалел об этом, хотя работа учителя наряду с радостями приносит и огорчения.

Женился Заманжол на городской девушке, своей сокурснице, красавице Балжан, о которой, пожалуй, мечтал каждый студент их института. Они очень любили друг друга в первое время. Все у них было хорошо; только одна беда омрачала первые годы их супружества, - Балжан не могла забеременеть. Причина банальна – ранний аборт. Еще до поступления в институт Балжан влюбилась без ума в парня, который исчез из ее жизни, как только узнал, что она забеременела.

Заманжол стойко переносил эту беду, переводил в шутки колкости, которыми бесцеремонные  аульские остряки доставали его; щадя нервы Балжан, не пытался опровергнуть мнение односельчан, считавших его импотентом или мужчиной с негодным семенем. Он был настолько снисходителен к людям, что прощал им и бестактности, и откровенные насмешки. Но многие принимали это его качество за слабость. И Балжан упрекала его в слабохарактерности, в неспособности дать отпор насмешникам. Но Заманжол был выше всех этих остряков и не хотел опускаться до ссор и свар. Да и что он мог сделать с ними? Не будешь же драться с каждым болтуном или сплетницей!

А характер у него был. Да еще какой! Он всегда говорил в глаза все, что думал, невзирая на чины и лица. Отчего и невзлюбили его начальники и некоторые коллеги.

Балжан лечилась от бесплодия, обращалась к знахарям и целителям и, наконец, забеременела. И сразу же по аулу распространился отвратительный слух – якобы Балжан пришлось прибегнуть к услугам другого мужчины. Даже называли вероятного «осеменатора», сотрудника облоно, в одно время зачастившего в их аул. Сотрудник тот был однокашником Заманжола и Балжан, поэтому всегда  останавливался у них. Эти сплетни омрачили радость от рождения дочери, но и тогда Заманжол сохранял спокойствие, придерживаясь поговорки «На чужой роток не накинешь платок». Чего не скажешь о Балжан – она зря трепала нервы себе и ему, пытаясь оправдаться, устраивая ненужные истерики.

Амина подросла, и всем стало ясно, кто ее отец. Она была - «вылитая папа». Но свое черное дело сплетни все же сделали – между Заманжолом и Балжан наметилась трещина, которая увеличивалась с течением времени. Возникающее между ними напряжение, а они оба знали, о чем  судачили аульские сплетницы и сплетники, стало привычкой, хотя причин вроде и не было – Заманжол ни словом, ни полусловом не то что не упрекнул жену, но даже не обмолвился о предмете тех сплетен. А ведь он знал о том, что их бывший однокашник, сотрудник облоно, был влюблен в Балжан во времена их студенчества.

Когда грянул кризис, и по школам прокатилась волна сокращений, первым сокращенным оказался Заманжол Енсеев, хотя так, как его, ученики не уважали ни одного учителя. А все потому, что директор школы воспользовался удобным поводом, чтобы избавиться от неуемного и требовательного учителя, проявлявшего принципиальность, особенно, когда дело касалось учеников, их интересов, их достоинства. Заманжол Ахметович не мог пройти мимо, когда унижали детей, почему и нажил недоброжелателей среди коллег, которые и не подумали вступиться за него. Наоборот, многие очень позлорадствовали, когда узнали, что сокращают именно его.

Енсеевы перебрались в город. Благодаря своей школьной подруге Боте, работавшей завучем, Балжан устроилась сама и устроила мужа в самую престижную школу города. Они сумели купить благоустроенную квартиру в не совсем еще старом доме. Один из бывших учеников Заманжола, эмигрировавший в Германию, прислал оттуда новенький автомобиль в знак благодарности. Казалось бы, – работай, живи, радуйся. Но не тут-то было! И в новой школе Заманжолу не повезло с начальством. Дарья Захаровна Тиранова оказалась властной самодуркой, не терпевшей инакомыслия, и теперь отношения с нею накалились до предела и угрожали ему новым увольнением.

Дарья, как непочтительно звали директрису за спиной, постоянно упрекала завуча Боту Хасеновну, за то, что она порекомендовала «этого упрямца», «эту головную боль», и даже – «этого козла!». Ну а та, в свою очередь, жаловалась Балжан и просила, требовала подействовать на мужа. На этой почве отношения между Заманжолом и Балжан еще более осложнились, и не проходило дня, чтобы между ними не возникали ссоры. А тут еще эта девушка из теленовостей…

 

Неизвестно, когда легла Балжан. Заманжол незаметно уснул. И приснился ему сон – иногда мы видим сны настолько реальные, что, проснувшись, долго не можем прийти в себя от перескока в другую реальность.

Бурные волны уносили Алтынай, и Заманжол никак не мог дотянуться до нее.  Он хватался, то за кончики пальцев, то за краешек одежды, но она всякий раз ускользала. Девушка всплывала, и тогда Заманжол видел искаженное страхом лицо в нереальном свете молний, а когда она уходила под воду, Заманжол нырял, но тщетно – он так и не смог догнать ее.

Сердце бешено колотилось; Заманжол задыхался, но продолжал безумную гонку по ночной реке. Алтынай кричала захлебываясь и быстро удалялась. А потом и вовсе скрылась из глаз.

Вдруг Заманжол оказался в больнице, в белоснежной палате. Он лежал и не мог двинуться. Все видел и все слышал, но не мог даже пошевелить губами. Тут в палату вкатили специальную кровать на колесах, и он уже знал, кто на ней лежит. Он хотел попросить санитаров показать ему пострадавшую, доставленную из зала ожидания железнодорожного вокзала, он знал, что это Алтынай. Только хотел взглянуть поближе, прикоснуться к ней, расспросить. Он был уверен – она обязательно отзовется. И расскажет… о  том, где была все эти годы. А главное – как ей удалось выбраться из могилы.

Санитары  подошли ближе, и он понял, что это не санитары вовсе, а доктор Парфенов и корреспондент городского телевидения. Не обращая внимания на его отчаянные мимические жесты, они закатили его вместе с койкой в какой-то темный закуток, отделенный от палаты полупрозрачной занавесью.

Видны были лишь размытые силуэты врача и корреспондента; они манипулировали какими-то инструментами, склонившись над пострадавшей, о чем-то оживленно беседуя при этом. Заманжол прислушался.

- Она утонула, и ее давным-давно похоронили, - сказал корреспондент.

- Нет, она у меня, - возразил доктор Парфенов, - Ей стало плохо в зале ожидания, вы же знаете.

- Да, конечно, - вроде бы согласился с ним корреспондент, но говорил он совершенно о другом, - Речка-то какая бурная. Никаких шансов спастись у нее не было.

- Это поправимо, - гнул свое врач, - Я соберу консилиум, и мы сообща поставим точный диагноз. А с точным диагнозом на руках вылечить не проблема.

- Ха- ха-ха-ха! –  рассмеялся корреспондент, выпрямляясь во весь свой немалый рост, и его дробный смех гулко прокатился под неясными сводами высокого потолка, - Вы что! Никому еще не удалось вылечить утопленницу. Да и кости ее давно истлели.

- Вы думаете? – засомневался Парфенов.

- Конечно! –  корреспондент отложил свои инструменты и начал стягивать перчатки с рук, - Меня удивляет, что вы вообще взялись лечить ее. Безнадежное дело! Да никто и не откликнется – ее же похоронили и давно забыли, - кому нужна мертвая девушка? Так что не мучайте себя зря и отправьте ее в морг, - там ей самое место.

Заманжолу стало ясно, что врач согласился с доводами корреспондента, хотя он и не расслышал, что сказал Парфенов напоследок. Врач тоже отстранился от кровати - каталки, и, стягивая тягучую резину с пальцев, подался за корреспондентом из палаты. Заманжол понял, что они скоро пришлют санитаров за Алтынай – чтобы отправить в морг. Он собрал всю свою волю в кулак и в неимоверном усилии заставил себя перевернуться на живот. Сантиметр за сантиметром продвигался он к краю больничной койки, которая теперь казалась  широченным ложем.

И вот он на ногах и редкими, медленными шагами движется к палате. Он спешит вовсю, но ноги словно ватные. Он стремится всей душой туда, где лежит она, но занавесь все отодвигается  и отодвигается. Он хочет крикнуть: «Алтынай!», но воздух вяжет язык, словно рот набит липкой патокой.

Заманжол слышит шаги санитаров в коридоре; они уже близко, деловито стучат своими носилками, вот-вот войдут в палату, отнесут Алтынай в морг.  «Нет! Нельзя ее туда! Она жива!», -  кричит Заманжол, но даже сам не слышит свой голос. По его лицу текут слезы бессилия, но, стиснув зубы, он прорывается-таки в палату!

А там тишина. Посреди пустой палаты стоит высокая кровать на колесах. На ней – Алтынай. Она лежит совершенно нагая на белоснежной простыне. Кожа ее поблескивает матово на закруглениях и выпуклостях, словно слоновья кость, и вся она, как изящная статуэтка. Во влажных каштановых волосах запуталась слизкая зеленая тина. Как тогда…

Заманжол тихонечко склонился над ней – Алтынай не пошевелилась. Дрожащими пальцами провел  по ее  щеке и… Алтынай встрепенулась, открыла глаза и улыбнулась. Заманжол наклонился еще ниже, и Алтынай со вздохом обвила руками его шею.

Заманжол прильнул к ней и стал покрывать ее лицо поцелуями. Сердце словно растаяло и в груди разлилось беспредельное ощущение счастья.

- Алтынай, милая моя, родная! Ты жива, жива, жива! – шептал он, чувствуя, как из глаз струится  горячий поток…

- Ты чего, Заман!

Окрик Балжан вырвал его из объятий сна, и он увидел, прямо перед собой, обеспокоенное лицо жены. Заманжол крепко прижимал ее к себе, и, видимо, ее целовал он – на щеках Балжан дрожали капельки его слез.

 

                                                              ***

 

В народе нашем встречаются еще люди, которых можно назвать «цветом нации», «солью земли», люди с чистой душой и большим сердцем, с ясным разумом,  которые, правда, несколько растерялись в наши непростые времена переустройства и социальных неурядиц. Но они стараются изо всех сил, и продолжают жить, придерживаясь тех принципов, которые исповедовали всю свою жизнь. Эти люди, как, например, Заманжол Енсеев и два его друга, Бекхан Кадиев и Владимир Павлов, не идеальны. И это понятно – ведь они живые люди, хотя и выступают здесь в роли персонажей. Давайте понаблюдаем за ними, может быть, кто-то извлечет из этого занятия урок, иначе, зачем автору было и трудиться?

 

                                                               2

 

В свое время мы все освоили различные специальности и успешно трудились, но в последние годы многие профессии оказались невостребованными. Вернее, невостребованными оказались люди многих профессий. Как Бекхан Кадиев, первоклассный сельский механизатор, который после развала родного совхоза вынужден был перебраться в город.

Будучи оптимистом, Бекхан  стойко, с присущим ему философским спокойствием переносил всеобщий упадок, так негативно повлиявший на жизнь его семьи, как впрочем, на жизнь миллионов других семей. Но все же его, нет-нет, да угнетала картина нищеты, в которую все глубже погружался его дом, особенно теперь, когда они оказались в городе, и им иногда нечего было есть, кроме хлеба и пустого супа из  «бич-пакета».

Майра, жена, постоянно упрекала его  в неумении жить; она  считала Бекхана неудачником, неспособным ни к чему, и он признавал, про себя, что жена в чем-то права, чувствовал вину за произошедшее с семьей, хотя не видел в своих  действиях ничего, за что можно было стыдиться. Видимо, нынешние времена требовали от него именно тех действий, за которые  пришлось бы краснеть.

Теперь он часто вспоминал с грустью советские времена, хотя и тогда он особо не благоденствовал, хотя и тогда ему приходилось схватываться часто с бюрократами и хапугами, которые любили сладко жить за счет простого люда. Схватывался, нужно теперь признать, безуспешно. Но в те времена Бекхана питали иллюзии, он был молод и верил в конечную справедливость.

И в семье тогда царили мир и покой. Дети были маленькими, они с Майрой зарабатывали достаточно и никогда не жаловались на нехватку денег. Бекхан держал под контролем вещистские устремления жены и жил честно и зажиточно по меркам тех времен. И был счастлив.

Он любил жену и детей, а те - его. Правда, не обходилось совсем без ссор, - из-за разницы во взглядах на жизнь, ну и отчасти потому, что Бекхан ревновал жену, так, слегка, и конечно, беспричинно – она не давала особых поводов. Просто они были молоды, Майра не была лишена привлекательности, а по тогдашним понятиям Бекхана, так просто красавицей. Он  не замечал по причине влюбленности ни явных, ни скрытых  ее недостатков, как физических, так и духовных, и ему казалось, что все, или почти все мужчины вокруг только и мечтают о его жене.

То, что жена совсем по-другому смотрит на жизнь и что у нее совсем другие ценности, не очень смущало Бекхана. Он полагал, что взгляды большинства людей так или иначе расходятся, главное, - они с Майрой едины в любви к своим детям, в которых оба души не чаяли. И, несмотря на приступы ревности, находившие на него, как внезапный и проливной дождь, Бекхан  полностью доверял жене и не допускал мысли, что она способна на измену. Сам он тогда был верен ей, так как другие женщины казались рядом с Майрой жалкими дурнушками.

Те времена ушли безвозвратно. Чувства к Майре поблекли после того, как она обнаружила малодушие перед первыми же ударами судьбы. Мало того, что Майра  очень чувствительно реагировала на падение уровня жизни, так стала обвинять в этом его, Бекхана, превратив в козла отпущения. После пары-тройки истерик, которые она начала закатывать по пустячным, как ему казалось, поводам, Майра сильно упала в глазах Бекхана. Он ужаснулся метаморфозе, произошедшей с любимой, не догадываясь, что просто с его глаз спала  пелена, и ему вдруг открылись все ее изъяны. И, как следствие, пришло охлаждение. Бекхан начал замечать других женщин. Некоторые оказались  предпочтительнее Майры, и скоро одной из них удалось соблазнить его. А так как в ауле трудно что-либо скрыть, последовал грандиозный скандал. Бекхан сумел сохранить семью, чего нельзя сказать о любви к Майре, от которой теперь не осталось и следа. 

Пытаясь переломить ситуацию, Бекхан уступил требованиям жены и согласился на переезд в город. Но и здесь ничего хорошего их не ожидало. Везде к рабочему относились как к рабу, как к рабочей скотине; он остро и слишком резко реагировал на проявления хамства со стороны хозяев и начальников, отчего вновь и вновь оказывался  безработным.

И вот, наступил момент, когда перед ним возникла дилемма – либо он…

Но давайте обо всем по порядку.

 

Жара к концу лета установилась прочно. Третью неделю солнце палит немилосердно. Даже с наступлением вечера нет отдохновения – жара сменяется  нестерпимой духотой.

Все живое по обе стороны шоссе прячется в тень или под землю. Но куда деваться дорожным рабочим, с семи  утра работающим с горячим асфальтом? Почерневшие, словно индусы, блестя мокрыми от пота, испачканными битумом торсами, они с остервенением ворочают пышущий жаром асфальт, приплясывая на нем, как грешники на адской сковороде, недобро посверкивая глазами в ответ на крики начальника участка Пашина, который по случаю срыва графика вынужден жариться вместе с бригадой. Бекхан взглянул на часы и ахнул –  половина третьего! Желудок давно перестал урчать, и лишь слабое жжение в животе напоминало о необходимости принять пищу. Матюгнувшись, он отбросил лопату и закричал, стараясь перекрыть гул работающих машин:

- Кончай работу! Пора обедать. Война войной – обед по распорядку.

Рабочие остановились, оперлись о лопаты, стали отирать пот со смуглых лоснящихся лиц. Словно очнувшись, озирались по сторонам. Поняв, о чем кричит Бекхан, потянулись к нему, но их остановил окрик Пашина.

- Какой обед, когда идет асфальт?! – гаркнул он и зло произнес, обращаясь к Бекхану, - Кто ты такой, чтобы устанавливать здесь свой распорядок?

- А ты кто такой, чтобы морить людей голодом? – грубо, в тон ему ответил Бекхан. В его глазах зажегся огонь ненависти к этому хаму, видевшему в нем лишь рабочую скотину. Вспоминая этот момент, он потом будет жалеть, что не сдержался, но сейчас в нем клокотало чувство протеста.

- Бекхан, подбери лопату! – подскочив сбоку, заорал мастер, но Бекхана уже понесло, он уже не мог остановиться.

- Чего орешь! Подбирай сам и паши! А я пойду на обед, - бросил он в лицо мастеру и добавил, - Я не хочу гробить здоровье на этой проклятой дороге!

- Я понимаю тебя, но и ты пойми, Бекхан, что асфальт не может простаивать, - сбавив обороты, попытался сгладить ситуацию мастер.

- Почему? Что сделается с ним на этом пекле? – возразил Бекхан и оглядел рабочих, ища у них поддержку. Но те молча выжидали, не осмеливаясь вступать в конфликт.

- Дело не в том, что с асфальтом что-то случится, а в том, что вы сорвали график! - отчеканил Пашин, - Теперь пеняйте на себя!

- Отчего был сорван график? – не сдавался Бекхан, - Сколько раз говорили: нельзя укладывать асфальт сразу после дождя! Кто-нибудь слушал нас? «Давай-давай!», «Быстрей-быстрей!» - вы разве что-нибудь кроме этого умеете? Вот и допустили брак, а теперь авралим. Виноваты вы - а расплачиваться должны мы?

И вновь Бекхан взглянул на своих товарищей и вновь не ощутил их поддержки. Пашин вместо ответа только дернул головой и повернулся к мастеру.

- Абукеныч, отправь этого демагога домой, - приказал он и бросил, не глядя на Бекхана, - Кадиев, ты уволен!

Бекхан остался стоять, бессильно сжимая кулаки, а мастер уже погнал рабочих, прикрикивая:

- Ну, чего стоим?! Концерт окончен. Или еще кто-нибудь хочет домой?

Желающих не нашлось. Рабочие, стараясь не смотреть на товарища-бунтаря, поспешили на свои места. Мастер поднял лопату Бекхана и встал на его место. Агрегаты, словно отдохнув во время короткой передышки, взревели с новой силой, и работа закипела. Бекхан  махнул рукой и направился к вагончику переодеваться.

 

Пустой грузовик резво несся по гладкому свежеуложенному асфальту. Водитель, приветливый парень, поглядывал на  Бекхана со смесью сострадания и уважения.

- Бесполезно! - заметил он.

- Что? – спросил, очнувшись от своих дум, Бекхан, - Что – бесполезно?

- Спорить с начальством, - пояснил водитель, - Потому что оно всегда право.

- Значит, нужно сдохнуть, да?! Молчать и издыхать? – сердито вопросил Бекхан, не то у этого шофера, не то, продолжая уже начатую полемику с собой.

Водитель пожал плечами.

- А чего добились? Остались без работы, только и всего.

- Ничего, найдется другая. Были бы руки, да здоровье, а работа найдется, -  пробурчал Бекхан, сам не очень-то веря своим словам. Шофер покачал головой, сомневаясь.

- Не спорю, наверное, и найдется. Но ведь везде такие порядки. И везде одинаковые начальники…

- Да, конечно! Но меня б не вытурили, будь наши ребята дружнее, - сердито перебил водителя Бекхан, - Пока все будут рассуждать, как ты, справедливости не добиться, и с рабочими будут обращаться, как с рабами!

Шофер поспешил дистанцироваться, и от своего пассажира, и ото всех рабочих:

- Да я что? Мне все равно – я сам себе хозяин. Чем больше перевезу, тем больше получу. Обедаю, ужинаю, когда удобно.

И он замолчал, уставившись на черную асфальтовую ленту, уже исполосованную серыми полосами от пыльных колес. Бекхан отвернулся от него к боковому окошку. Он глядел невесело вдаль, представляя, как отреагирует Майра на его внезапное увольнение. Пришло первое раскаяние, и он начал клясть себя за то, что не сдержался и полез в бутылку.

 

                                                                   3

 

Владимир Павлов познакомился с Заманжолом и Бекханом в армии. Они были одного призыва, и их сплотило совместное противостояние наездам «дедов». В отличие от своих сельских друзей, Владимир был типичным городским сорванцом, участвовавшим во всех стычках и драках группировки своего микрорайона с такими же бандами из других районов. В школе он перебивался с двоек на тройки, но тупым не был и увлекался чтением приключенческих книг: Джека Лондона, Жюль Верна, Даниеля Дефо, Майн Рида, Александра Дюма, Эдгара По, Марка Твена, Артура Конан Дойла… - этот список авторов можно продолжать и продолжать.

Он мог бы учиться хорошо, но его подвижная натура не позволяла корпеть над учебниками; да в его бедовой среде с презрением относились к отличникам и хорошистам, и считалось доблестью наплевать на учебу. Но это не мешало быть постоянным абонентом школьной и городской библиотек, и Владимир был всегда развитее своих товарищей, прозвавших его «профессором Мориарти».

Родители его потом погибли; они разбились на только что купленной машине, когда он служил в армии. Владимир остался один, так как был единственным ребенком у родителей, приехавших в эти края по комсомольской путевке. Бекхан и Заманжол стали его родней, и после дембеля он поселился в их ауле. Но недолго там прожил – городской есть городской, жизнь аульская показалась ему скучноватой, а тут еще Заманжол уехал в город учиться, а Бекхан женился, да к тому же вечно пропадал в бригаде или в поле. Да Владимиру самому нужно было чему-нибудь обучиться, поэтому он вернулся в город и поступил в индустриальный институт, после окончания которого стал работать инженером на заводе.

Владимир женился на серьезной и рассудительной девушке, - продавщице из универсама; у них родилась дочь, которую он назвал Аленой в память о покойной матери. Алена росла смышленой и радовала Владимира с Татьяной, - так звали его жену, и все было хорошо, пока не разразился кризис. Завод закрылся, система советской потребкооперации тихо умерла, и началась борьба за выживание.

Татьяна быстро сориентировалась и, начав торговать на рынке, стала содержать семью. Владимир, попытав себя на разных работах, и не найдя дела, способного заменить то, чем он занимался до сих пор, начал пить, больше болтался без дела, чем работал, и скоро Татьяна выставила его из дому, сказав, что устала от его бесполезности и пустой болтовни.

Владимир перебрался в бывшую общагу завода. Комнату там предоставили в память о его былых заслугах, ну и, еще потому, что в КСК нужен был дворник и ассенизатор, согласный работать за символическую плату. Впрочем, Владимир не был перегружен и работал еще на стороне, вернее, переходил с одной работы на другую, долго не задерживаясь в одном месте.

Сознание его сделало уклон в ультралевую сторону; он разработал собственную модель справедливого общества, и обдумывал пути реализации этой своей идеи. Он везде, где бы ни работал, пытался вести агитацию, организовать рабочих, и эта активность, естественно, не могла нравиться хозяевам-работодателям.

Владимир обрел репутацию утописта-социалиста. Его отказывались брать на работу, а рабочие не воспринимали его речей всерьез и открыто над ним насмехались. И только друзья, хоть и не согласные с ним по идейным вопросам, удерживали от того, чтобы окончательно  опуститься.

Татьяна сошлась с одним преуспевающим коммерсантом, вдовцом, жившим одиноко. Алена окончила школу и в этом году поступила в университет. Она часто навещала отца, звала обратно в их квартиру, в которой теперь, после вторичного замужества Татьяны, осталась одна. Но Владимир отказывался, не желая мешать будущему дочери – вдруг она надумает выйти замуж.

Владимир перебивался случайными, часто разовыми заработками, нередко в виде «жидкой валюты», которой он угощал любителей халявы, согласных за дармовую выпивку быть слушателями его идей.

 

За дощатым столом во дворе семейного общежития сидят Владимир и двое мужчин. Троица вяло перекидывается картами; она больше увлечена спором. Тон в этом споре задает Владимир. Его основной оппонент –  начальнического вида пожилой мужчина в очках и шляпе «а ля советский пенсионер», к которому собеседники обращаются запросто, и вместе с тем несколько уважительно, - Сарманыч. Третий игрок, разукрашенный татуировками крепыш по кличке Штангист, вставляет время от времени реплику невпопад, но, отшитый едким замечанием Владимира, недовольно замолкает.

Кроме карт на изрезанном и исписанном столе лежит захватанный кружочек колбасы, которой занюхивают выпивку, так как закусывать ею уже невозможно. Початая бутылка самопала стоит у ножки стола, прижатая пяткой Штангиста, который «банкует» конспиративно, под столом, каждый раз озираясь по сторонам и под столом же передавая партнерам очередную дозу в надтреснутом стакане времен Брежнева. Видимо, при таком способе распития водка приобретает совершенно необычный, пикантный вкус и банальнейшее поглощение спиртного превращается в некое священнодействие.

Общага в эти вечерние часы просыпается от «спячки» и до поздней ночи живет беготней и играми детей, хлопаньем выбиваемых ковров и паласов, однообразным бренчанием гитар, исторгающих из своих ширпотребовских дек бездарные аккорды, выкриками картежников, стуком домино и многими другими звуками, сливающимися с какофонией улицы.

Игра у картежников часто застопоривается, прерываемая, то питейным ритуалом, то эскалацией напряженности в споре о политике. Именно о ней любят поговорить подвыпившие мужчины, в отличие от женщин, которые больше заняты сплетнями или обсуждением бесконечных мелочей типа новых нарядов и рецептов. Если только, по моде нынешних времен, не обсуждают семейные проблемы героев актуального сериала.

Может показаться, что карты являются своеобразной ширмой; да так оно и есть, ибо игроки только изредка вспоминают об игре, выясняя, чей же теперь ход. Лица спорящих раскраснелись, частью от выпитого, частью от напряженного горлодрания. Сарманыч темпераментно жестикулирует, а Штангист ощутимо постукивает кулаком по шаткому столу, грозя совсем развалить его.

Спор на этот раз шел о дисгармоничности политик внешней и внутренней, проводимой президентом. Владимир обвинял президента (конечно же, заочно) в том, что тот увлекся внешней политикой в ущерб внутренней. Сарманыч же возражал ему, больше, наверное, по установившейся привычке быть в оппозиции к постоянному собутыльнику и собеседнику, нежели по причине лояльности к проводимой политике правительства.

- Ты учти, - говорил он, - Без правильной внешней политики ничего не сделаешь внутри страны. Где возьмешь инвестиции? Кто их тебе даст, если будешь всех посылать к чертовой матери?

- Никто не призывает посылать! – горячился Владимир, - Но ради этих инвестиций не стоило бы так кланяться заокеанским воротилам. Кстати, инвестиции эти можно было изыскать и у себя. Что? Мало у нас богатств? Зато не пришлось бы делиться доходами от месторождений. Небось, эти зарубежные инвесторы заботятся в первую очередь о своих кошельках. Или я не прав?

- Прав-то прав, - кивал головой Сарманыч, - Но ты учти, (это выражение было фирменным у пенсионера) казна наша тогда была пуста. А богатства все в земле. Как их достать оттуда, а? Без денег кто тебе полезет в шахту? К тому же, президент наш обращает внимание на внешнюю политику по стратегическим соображениям.

- По каким, например?

- А то ты не знаешь!

В этом месте и Штангист решил подать реплику. А поскольку он не совсем понимал, о чем идет речь, то сказал:

- Представь себе, Сарманыч, мы не знаем.

Старик бросил пренебрежительный взгляд на него и вновь заговорил, повернувшись к Владимиру.

- Как ты думаешь, Вован, насколько сильна наша страна? И сможет ли она обойтись своими силами, если, не дай Бог, к нам полезут китайцы?

- Китайцы к нам не полезут, - ответствовал Вован, и обосновал свое утверждение, - Зачем им лезть к нам войной, когда они просто высасывают наши богатства мирным путем. Мы же, как последние дураки, отдаем всё свое сырье за их безделушки.

- Да, так и есть! – поддакнул Штангист стукнув при этом по столу своим кулачищем. И на этот раз спорящиеся не обратили на него внимания. Сарманыч неодобрительно качал головой, собираясь возразить своем оппоненту.

  - Ты умный парень, Вован, но в политике ты полный профан, - выдал он и сам удивился тому, как складно это вышло у него. Он еще раз повторил рифмованную фразу, повторил со смешком, но не встретил поддержки у своих собеседников. И продолжал:

- Китайцам нужны территории. Они уже не помещаются в своих границах. Им не дают покоя наши малолюдные просторы. И если бы не СНГ, за создание которого так ратовал наш президент, и не дружба с Россией и США, то мы уже давно стали бы китайской колонией.

- Хорошо, я согласен, - бывшим республикам Союза следовало объединиться. И дружить с Россией мы должны. Но зачем нам вилять хвостом перед американцами? И перед гнилой Европой?..

- Перед этими гнилыми капиталистами, - не преминул вставить словцо и Штангист. Но тут не выдержал Владимир.

- О господи! – взмолился он и окатил партнера свирепым взглядом, - Ты можешь молча посидеть, Штанга?

А потом предложил:

- Слушай, а шел бы ты  смотреть телик!

- Как «смотреть телик»?! – возмутился Штангист, - А игра? Мы играем, или как? Вы задолбали своей политикой! Кому она нужна? Дерете горло зря. И все ты, Вован! Заводишь одно и то же каждый раз.

И добавил, бросив карты на стол тыльной стороной вверх:

- Давайте тяпнем еще по стопарику, и начнем играть по-настоящему. А так только карты протираем.

Установилось хрупкое молчание. Штангист достал из кармана стакан, и под столом наполнив, украдкой подал Сарманычу. Тот тянет теплый самопал бесконечно долго, словно пьет густейший ликер. Штангист в томлении ожидает, глотая слюну. Владимир хмуро разглядывает свои карты, недовольный, что его прервали, и как только старик вернул пустую посуду «банкиру», продолжал.

- Американцы и рады – не знали, как бы подобраться к Центральной Азии, а тут мы сами их и впустили. Нашлись бараны, как же, решили дружить с самим волком.

В этом месте Штангист протянул Владимиру его порцию, легонько толкнув локтем в бок. Эстафету спора подхватил Сарманыч. Старик морщился и говорил из-за кусочка занюхиваемой колбасы.

- Э-э, ты так не скажи! Мы не бараны. Президент наш намеренно вынудил янки вторгнуться в Афганистан. Это называется - баланс сил в регионе. Теперь ни одна из трех сверхдержав не может обойтись без нас. Не каждый президент смог бы так умело воспользоваться таким важным стратегическим положением в самом центре Евразии.

Владимир залпом опустошил стакан и не стал даже занюхивать, - так не терпелось ответить старику.

- Это наш-то президент вынудил американцев вторгнуться в Афганистан?! Ты, Сарманыч, сам-то веришь в то, что говоришь?

Пенсионер хмыкнул. Он, конечно, не мог не понимать, что хватил лишнего. Но сдаваться не хотелось. И он открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент вновь встрял Штангист и спросил, наверное, в десятый раз за этот вечер:

 - Мы будем играть, а?! Чей ход?

Но им не суждено было закончить партию. За спиной Владимира раздался резкий скрип тормозов, и, обернувшись, он заметил машину Заманжола и выходящих из нее друзей. На лице Штангиста появилась озабоченность. Он плотнее прижал ногой бутылку к ножке стола.

 Бекхан подошел первым и крепко пожал руку Владимиру, а затем и остальным игрокам.  Заманжол также поздоровался со всеми за руку. Владимир жестом пригласил друзей за стол, но они остались стоять.

- Нет, - качнул головой Бекхан, - Некогда.

- Как жизнь? Чего катаетесь? – поинтересовался Владимир.

- Дело есть, срочное, - немного таинственно ответил Бекхан.

- Что-нибудь случилось? – забеспокоился Владимир.

- Ничего особенного, - успокоил его Заманжол, - Просто нужно кое-куда съездить. Иди, переоденься. И не забудь побриться, душман!

Владимир ушел. Сарманыч бросил свои карты поверх оставленных Владимиром.

- Мужики, присаживайтесь, чего стоять-то. Штанга, наливай, угостим ребят, - гостеприимно распорядился он.

- Я не пью, - за рулем, - отказался Заманжол.

- И я тоже не буду, - поспешил присоединиться к нему Бекхан и добавил, - Не обессудь, Сарманыч, у нас дело.

Штангист облегченно вздохнул.

- Ну, как хотите, - приподняв плечи, сказал он, - Наше дело предложить – ваше отказать.

- Жара стоит адская, вот днем отлеживаемся, а с вечерней прохладой выползаем перекинуться картишками, - сказал Сарманыч с нотками оправдания в голосе.

- Карти-ишками! – передразнил его Штангист, - Скажи лучше – языки почесать да горло подрать. Как заведут свою политику, так и игре конец!

Все заулыбались.

- Что теперь - играть, прикусив языки? – улыбаясь, оправдывался старик, - Одно другому не мешает.

- Еще как мешает! – возразил Штангист, - Вы просто спорите с картами в руках. За весь вечер одной партии не одолели, это что – игра?

- Политика увлекательнее карт, - заметил Заманжол.

- Да ну! – неодобрительно отозвался Штангист, - Лучше поговорить о чем-нибудь другом! Вот хотя бы о бабах.

В его глазах промелькнула лукавая искорка.

- Ну, эта тема интересна только для вас, молодых, - улыбнулся Сарманыч.

- Не прибедняйся! – воскликнул весело Штангист и подмигнул Бекхану. Затем похлопал старика по спине и продолжал:

- Ты еще ничего старикан, сгодишься. Хочешь, сведу с одной разведенкой? Во бабенка! Все технично обставим, подкинь только бабки, немного, пару штук, на выпивку приличную да на закусон – и она твоя. Бабуле твоей скажем, что едем на ночную рыбалку.

Старик заулыбался.

- Скажешь тоже… пару тысяч. Да я лучше на них внукам что куплю. Да, и прошло мое время по бабам шастать. А еще лет десять назад…

Вернувшийся Владимир прервал расходившегося  старика:

- Пока Сарманыч! Не скучай. Договорим после.

И, обращаясь к Бекхану, бодро произнес, поднося руку к козырьку бейсболки:

- Прибыл в ваше распоряжение, товарищ сержант! Какие будут приказания?

Тот ответил с усмешкой:

- Марш в машину, вояка!

 

                                                            4

 

Мы живем в стране, бывшей когда-то частью огромной империи, и не подозреваем, сколько на свете маленьких, микроскопических стран: государств-городов, государств-островов, затерянных на просторах океанов. Островов, населенных потомками всякого рода путешественников, искателей приключений, беглых каторжников и политэмигрантов из разных континентов, от которых в бурном ХХ веке – веке революций и переворотов, периодически разбегались отдельные личности и целые сословия.

На одном таком острове, выбранном в свое время в качестве убежища староверами-поморами, на острове, который и тогда  был обитаемым, отчего гонимые за веру основали свою, изолированную от остального населения общину, на острове, который к началу двадцатого века был под властью британской короны, пришвартовался небольшой пароход с русскими белоэмигрантами на борту.

Это было давно, после бесславно проигранной белыми гражданской войны. Хотя путешественники и имели довольно жалкий вид после многомесячных мытарств в океанских просторах, они были хорошо вооружены, а главное, их возглавлял отличный вожак – потомственный офицер, властный командир, сумевший погрузить остатки своего подразделения на этот старый пароход, предназначенный для каботажного плавания. Капитан со своей немногочисленной командой вынужден был подчиниться решительному военному, который вторгся на его судно и сразу же начал командовать.

При погрузке на материке солдаты внесли несколько тяжеленных ящиков с оружием и патронами, и вместительный сундук, который не последовал за остальным грузом в трюм, а был помещен в каюту, занятую решительным офицером и его пятилетним сыном, отчего капитан заключил, что в нем находится что-то ценное.

Во время длительного плавания, в портах, где каждый раз офицер сходил на берег с маленьким чемоданчиком в руках, сопровождаемый несколькими солдатами, после чего пароход загружали всем необходимым, среди команды распространился слух, что сундук тот битком набит золотом.

В последнем материковом порту пароход был перегружен очень рискованно, и офицер задал курс в направлении Америки. Кто знает, сумели бы путешественники пересечь океан, если б на их пути не оказался этот островок, появившийся так кстати, ибо кончилось топливо, и пароход дрейфовал, став добычей течений и ветров. Продукты тоже подходили к концу, и вода была на исходе. Изнывая от жажды, страдая от голода, команда открыто роптала, но солдаты беспрекословно выполняли приказы своего командира, и дисциплинированность военных вынуждала матросов держать себя в руках, и за время долгого и трудного плавания не произошло никаких серьезных эксцессов. Владимир Михайлович Павловский, суровый, но справедливый командир, имел феноменальную способность держать в узде людей, и любая лихая голова склонялась перед ним.

Как только остров был замечен, капитан приказал развести пары. Это было сделано оставленным  для такого случая углем, и пароход, преодолев сильное течение, вошел в бухту и пришвартовался к причалу, занятому главным образом рыбацкими судами.

Белоэмигранты во главе с Владимиром Павловским высадились на остров Надежды, - именно такое название дали острову первые британцы-колонизаторы. Никто их тут не встречал, никто не выказал радушия, да ведь во все времена золото и оружие имели решающее значение в делах людей. Очень скоро Владимир Павловский и его подчиненные получили местное гражданство, справили документы и слились с остальным населением острова, состоявшим из рыбаков, землепашцев и торговцев.

Предприимчивый белоэмигрант скупил потихоньку участки на побережье той бухты и основал компанию «Надеждинский морской порт». Павловский сумел привлечь капиталы и небольшой в начале порт рос и ширился, так, что скоро смог принимать океанские сухогрузы и танкеры. Доходы компании росли баснословными темпами, и вскоре Павловский вошел в число самых богатых людей острова.

Сыну своему Роману Владимир Михайлович дал прекрасное образование в одном из лучших учебных заведений мира. И когда бывший белоэмигрант умер, компания перешла в надежные руки.

 В силу того, что остров находился вне территорий, куда распространялись стратегические интересы воюющих держав, остров избежал оккупации во время второй мировой войны. Островитяне благополучно отсиделись на своем острове, а после войны стали осваивать болотистые равнины, строя дренажи, плотины и другие гидротехнические сооружения. Население росло быстрыми темпами, строились новые города и поселки, осваивались месторождения полезных ископаемых.

Образованный и деятельный Роман Павловский продолжил дело отца и в последующие десятилетия морской порт Надежды обрел статус международного. Роман Владимирович очень любил свою жену Анну, которую привез из Англии, именно там он и учился. Она была хорошей помощницей в делах, бесценной советчицей, единственным человеком, позволявшим себе критически анализировать его действия. Анну долго преследовали выкидыши, а когда она доносила ребенка, то умерла при родах, произведя на свет девочку, которую безутешный отец назвал Надеждой.

Надежда росла без материнской ласки, в суровой обстановке. Роман Владимирович не отстранился от ее воспитания, но когда та подросла, отправил учиться в тот же университет, который сам когда-то закончил; оттуда она, по примеру своего отца, привезла жениха – Тома Вильсона, выпускника медицинского колледжа, и вышла за него замуж. Тогда Роман Владимирович устроил зятя в секретную лабораторию медицинских исследований при министерстве внутренних дел, который в то время возглавлял профессор Демидов, близкий друг, сын одного из соратников Владимира Павловского. Том Вильсон проработал там вплоть до громкого скандала, разразившегося после ликвидации одного из лидеров политической оппозиции. Лаборатория была закрыта по требованию общественности, профессор Демидов вышел в отставку и занялся частной практикой, а Том, по настоянию своей жены Надежды Романовны был принят в штат компании на должность начальника безопасности. Роман Владимирович недолюбливал зятя, в общем-то, без видимой причины, но ему пришлось удовлетворить требование дочери, которая к тому времени стала главным менеджером компании «Надеждинский международный морской порт».

новь созданным парламенту и кабинету министров      Роман Владимирович всю жизнь помнил об оставшейся в России матери, которую  отец, умирая, завещал  найти. Роман Владимирович посылал в СССР надежного человека с заданием найти мать, сестру или брата – он знал от отца, что мать была беременной, когда они покидали Россию. Вначале поиски не увенчались успехом. Когда в Страну Советов пришла перестройка, и открылся доступ во многие архивы, Роман Владимирович отправил на прародину некоего Бестужева Анатолия Васильевича, на поиски матери и возможных братьев и сестер. Теперь поиски начали давать обнадеживающие результаты. Бестужев выяснил, что у Романа Павловского был брат, и что мать его умерла в блокадном Ленинграде во время второй мировой войны.

Роман Владимирович не жалел денег на поиски брата. Он пообещал в награду целое состояние, если Бестужев разыщет брата или его детей. После получения этого сообщения Бестужев утроил усилия, проводя дни напролет во всевозможных архивах, не жалея денег на подкуп тамошних сотрудников.

 

Стремительно пролетели годы, нескончаемый вроде бы век истек; Роман Владимирович почти не вмешивался в дела своей компании, положившись на дочь и зятя. Правда, он все еще держал контрольный пакет акций компании в своих старческих, но еще цепких руках и время от времени требовал у дочери отчета. Бывало, что устраивал разнос и учил, как нужно вести дела.

 Роман Владимирович постарел; он был еще довольно крепок, но движения его стали замедленными; он иногда долго сидел неподвижно, уставившись в пространство и это могло произойти на заседании совета директоров или на собрании акционеров и солидные киты бизнеса молчали, ожидая с почтением, когда же старик придет в себя. В такие минуты у Надежды Романовны хищно суживались глаза, и какой-нибудь наблюдательный акционер понимал, что переживает в эти мгновения дочь хозяина компании. Поэтому в офисах не стихали разговоры о ненависти дочери к своему престарелому родителю, не спешившему полностью передать бразды правления компанией в руки дочери. Так и жили они, пока Павловский не захворал. Врачи с переменным успехом лечили его, но общее состояние старика постепенно ухудшалось. Тогда его обследовал профессор Демидов, который после тщательного анализа поставил ошеломляющий диагноз.

 

                                                             5

 

Бекхан, Заманжол и Владимир приехали в небольшое кафе, которое они меж собой называли «Деревяшкой», оттого, что располагалось оно в бревенчатом одноэтажном здании. Здесь устраивали они свои мальчишники, а с женами они собирались очень редко и гуляли обычно у кого-нибудь дома.

В этот раз поводом для посиделок стало увольнение Бекхана. Домашние его еще не знали о случившемся; у Бекхана возникла потребность поделиться невеселой новостью с друзьями, ощутить их поддержку перед нелегким объяснением с женой.

Друзья не подозревали, что это их последняя встреча, что очень скоро пути их разойдутся, что каждого ожидают события, которые потребуют от них напряжения всех физических и духовных сил. Но, пока они ни о чем не догадываются, и, считая, что это очередная их встреча, непринужденно беседуют, попивая, - кто водку, кто пиво, а кто просто минералку.

- Что за праздник сегодня? – спросил Владимир, взяв в руку рюмку с водкой и приготовившись произнести тост.

- Никакого праздника нет, даже наоборот, - ответил ему Бекхан, грустно улыбнувшись, - Просто я решил обмыть расчетные.

- Ты что, уволился?

- Уволили, - вздохнул Бекхан, - Потребовал, чтобы вовремя давали обедать, а они: «Дисциплину нарушил!» Порядочные скоты наши начальники!

- Ясно, - произнес Владимир замену своему несостоявшемуся тосту и залпом опорожнил рюмку. Потом, не закусывая, закурил. К нему присоединился Бекхан.

- Что теперь собираешься делать? – спросил Заманжол.

- Не знаю,  - Бекхан не спеша выпустил дым через нос, - Куда ни сунься, везде одно и то же. К рабочему относятся, как к рабочей скотине. И это демократия?

- Но и при Советах мы пахали, как волы, - заметил Владимир.

- Да, но тогда можно было пожаловаться. А сейчас куда мне пойти, кому жаловаться?

- Как куда! Обратись в суд, - посоветовал Заманжол.

- Скажешь тоже! У меня нет ни денег, ни времени ходить по судам. А у них – штатный адвокат, денег хватает. Так кто выиграет дело?

- Но у тебя же есть договор на руках! Там должен быть пункт о том, что ты имеешь право на обеденный перерыв. Разве не так? – не сдавался Заманжол.

- Так-то он так. Вот только в том договоре не указано конкретное время обеда. Вопрос в том, когда они предоставляют этот перерыв.

- Во всем виноваты мы сами, - назидательно произнес Заманжол, - Куда ты смотрел, когда подписывал договор?

- Вот заладил: договор, договор! – Бекхан сердито двинул рукой, и от зажатой меж пальцев сигареты посыпался пепел, - Мог я ломаться, когда устраивался на работу и выдвигать требования? Они вообще не взяли бы. Что бы я им сделал? Хотят – берут, хотят – не берут…

- Нет, так нельзя! – воскликнул Владимир, опрокинув в рот следующую рюмку водки, - Нужно поднимать рабочих, устраивать забастовки, организовать профсоюзы! Раз наступил капитализм, нужно перенимать методы борьбы рабочих капстран.

- Организуешь тут с нашими, ё… – Бекхан выругался, - Я спорю с начальником участка и с мастером, а ребята наши, рабочие, развесили уши, стоят, выжидают, чья возьмет. А как только пригрозили увольнением, совсем перепугались.

Бекхан докурил сигарету и размазал окурок в пепельнице. Друзья молча ждали, думая, что он не закончил.

- Да и понять их несложно, - продолжал Бекхан, - сколько каждый из них проваландался без работы? Нет, с нашими людьми каши не заваришь. На западе совсем по-другому. Там и капиталисты цивилизованные, не то, что у нас. Наши готовы убить рабочего, чем выполнить его требования.

- Цивилизованные… – усмехнулся Заманжол, - Не знаю, какие они там, но и они эксплуатируют людей нещадно. Наш физик, Лео Шенберг, ездил в Германию к брату, так за время пребывания там не смог толком поговорить с ним. Говорит: брат уезжает на работу в пять утра, а возвращается к девяти вечера в таком состоянии, что засыпает, не ужиная.

- Что за работа начинается в пять утра и продо? Наврал твой физик, - насмешливо возразил Владимир.

- Не наврал! – Заманжол вспыхнул, но тут же взяв себя в руки, спокойно разъяснил, - Работа начинается в восемь, но добираться до нее три часа, ну и обратно. А работают там так, как нам и не снилось. За пятиминутное опоздание или непредусмотренный договором перекур увольняют без разговора. У них тоже безработица – не забывай!

- И я бы так работал, лишь бы платили, как им. Чтобы порядок на производстве был и условия труда соответствующие, - сказал Бекхан.

- Значит, нужно добиться, чтобы и у нас такие порядки установить, - заявил Владимир уверенно.

- А как? – Бекхан повернулся к нему всем корпусом, - Ты сам многого добился? Работу не можешь найти. А почему? Не знаешь? Да потому, что хозяева предприятий предупреждают друг друга о таких бузотерах, как ты. Существуют черные списки, в которые ты занесен, ну и меня теперь занесут. Когда я захочу устроиться куда-нибудь, там сверятся, нет ли меня в тех списках, благонадежен ли я. Так как нам организовать рабочих?

Владимир озабоченно почесал затылок.

- Вот черти! – воскликнул он, - Я подозревал, что там, куда я ходил устраиваться, знали обо мне. Спросят фамилию, скажут: «Подождите» или «Придите после», а придешь после, отказывают. Нет, нужно организовать какой-нибудь кружок, вроде кружка марксистов, с которого и Ленин когда-то начинал…

- Мужики! Куда ваши разговоры заведут? – забеспокоился Заманжол, - Володя, ты затеваешь что-то нехорошее. Хочешь, чтобы нас посадили?

- Ну, эт-ты загнул! – хохотнул Бекхан, - Сейчас не сталинские времена. Просто из этой затеи ничего не выйдет. Никто в такой кружок не пойдет.

- Почему? – упрямился Владимир, - Не мы одни страдаем от произвола. Нужно только начать, потом к нам примкнут тысячи, - он секунду подумал, затем поправился, - миллионы! Организуем сначала кружки, а там и партию рабочих соорудим. Возьмем предприятия под контроль, заставим правительство создать  рабочие места, чтобы не было безработицы. Далее – выдвинем своего кандидата в президенты. Народ его обязательно изберет. Выберемся и в парламент, а тогда сможем изменить законы, - тогда никакая сволочь не посмеет обращаться с рабочими, как со скотиной.

Выдав это, Владимир оглядел друзей. Заманжол не знал, принимать его слова всерьез, или это такая шутка. Бекхан же хлопнул Владимира по плечу и захохотал, да так оглушительно, что остальные посетители стали оглядываться на них.

- Ха-ха-ха… - давился смехом Бекхан, - Вот это да! Президента! Парламент! Ха-ха-ха…

Насмеявшись, он спросил, утирая выступившие слезы:

- Не метишь ли ты сам в президенты?

На что Владимир ответил без тени сомнения:

- Почему нет? У меня четкая программа переустройства всего общества. Я…

Бекхан перебил его.

- Брось! Это несерьезно. Да и народ наш сейчас инертный, - разуверился во всем. Все знают, что даже у Ленина ничего не вышло, чего уж говорить о тебе.

- Почему это у Ленина не получилось! – горячо возразил Владимир, - Он революцию совершил, власть рабочим дал…

- Что ты городишь, Володь! – вступил в спор Заманжол, - Ты же отлично знаешь, что власть тогда захватила кучка авантюристов, которая демагогически вещала от имени рабочих, но которой не было никакого до них дела.

- Неправда! Ленин установил диктатуру пролетариата. Такая диктатура сейчас была бы очень кстати. Это Сталин извратил все, что было задумано Лениным, узурпировал власть, принадлежавшую рабочим. А если бы он продолжал дело Ленина…

- Сталин-то как раз и следовал учению Ленина и он таки установил диктатуру! – перебил Заманжол.

Бекхан поднял руки.

- Все-все! Прекратим этот бесполезный спор, - призвал он, - Давайте поменяем тему.

И обратился к Заманжолу:

- Как дела в школе? Надеюсь, хоть у тебя все в норме?

Заманжол слабо махнул рукой и пробормотал:

- Да так… все по-прежнему.

Владимир не мог успокоиться. Он насмешливо поинтересовался:

- Все воюешь со своей Захаровной?

Заманжол стрельнул в него глазами, но промолчал. Владимир продолжал:

- И в школах у нас нет порядка. Вот откуда все наши беды берут начало. В первую очередь нужно привести в порядок систему образования, чтобы правильно воспитывать людей. Тогда эти люди смогут построить  в стране справедливое общество.

- Ну и как, по-твоему, нужно правильно воспитывать людей? – не выдержал Заманжол и снова ввязался в спор, - Послушать тебя, так ты во всем разбираешься. Но нужно же иметь специальное образование, чтобы судить о чем-либо. Ты сам только что сказал, что порядок в стране установят люди с соответствующим образованием. У тебя техническое образование, а ты рассуждаешь о политике, политэкономии, педагогике. Да, практически обо всем, что б мы ни затронули в разговоре.

- Не забывай Заман, я прошел жизненную школу, - парировал этот выпад Владимир, - А это целые университеты, как сказал Горький.

- Короче, нахватался всего понемногу, - пренебрежительно отмахнулся Заманжол. Затем добавил:

- А твоя программа – чистая утопия!

Владимир рассердился.

- Чего заладили: утопия, утопист?! – обиженно вскричал он, - Теперь и ты! Ты мне друг, или кто?

 Бекхан вновь остановил спорящих.

- Поразительно! – смеясь, воскликнул он, - Какую бы тему ни обсуждать, мы найдем о чем поспорить.

Затем произнес командным голосом:

- Все! Хорош! Давайте, допивайте, - и по домам.

Когда сели в машину, Бекхан поинтересовался, полуобернувшись назад:

- Ты помирился с Таней? Алена, поди, скучает по тебе?

Владимир ответил не сразу. Он добил сигарету, потом выбросил окурок, приспустив окошко.

- Татьяна подыскала для Алены другого папу, - невесело пошутил он.

Установилось тягостное молчание. Бекхан откинулся на спинку сиденья и вздохнул.

- Да-а. Как бы и Майра не собрала мне чемодан.

- Типун тебе на язык! – встревожено воскликнул Заманжол, -  Не доводи дела до скандала. Может, пока не стоит говорить ей? Хотя бы пока не подыщешь другую работу.

- А зачем? Говори, как есть, - подал голос Владимир и заверил, - А прогонит – поселишься у меня. В тесноте – да не в обиде!

- Да нет, спасибо, - отказался Бекхан, - Я уж лучше у себя… как-нибудь.

Когда  Владимир сошел возле своей общаги, Заманжол сказал, покачав головой:

- Ну же чертяка! Несет околесицу. И ведь сам понимает, что чушь, а упрямится, спорит…

- Что? –  Бекхан думал о скором уже объяснении с женой.

- Да Володя, говорю, - порет ерунду, о партии, парламенте…

- Но что ему остается? Ему не позавидуешь. Татьяна лишила его последней надежды. А с другой стороны - кому сейчас легко? И у тебя не все гладко, а уж что касается меня…

- Мы-то с тобой живем с женами, со своими семьями.

- Пока. Чувствую, если что-нибудь не придумаю, то точно окажусь у Володи в общаге. Вот еду и не знаю, как скажу Майре, что вылетел с работы. Ты же знаешь ее – без истерики не обойдется.

- Ты ей скажи, пусть не переживает. Я поговорю с нашим завхозом, может, возьмет тебя в котельную. Он набирает новых кочегаров, - прошлогодние-то все спились.

Бекхан усмехнулся.

- Да нет, не надо. А то ненароком и я сопьюсь. И я не смыслю ничего в этих котельных. А учиться уже поздно…

- Не поздно! – бодрясь, возразил Заманжол, -  Нужно приспосабливаться к изменяющимся условиям. Только тогда можно выжить.

- Из своей биологии цитируешь? – невесело улыбнулся Бекхан, - Теория эволюции, борьба за существование? Закон джунглей - выживает сильнейший?

- Неправильно, - возразил Заманжол, - Выживает не сильнейший, а более приспособленный.

Он остановил машину возле приземистого домика на окраине. Бекхан вышел, и перед тем, как попрощаться, заметил:

- В твоей теории что-то есть. Нужно подумать…

Заманжол моргнул ободряюще. Бекхан захлопнул дверцу, и машина отъехала

 

                                                                     6

 

Бывает так, что человек зацикливается на том, что, казалось бы, не имеет к нему никакого отношения. Он думает об этом дни и ночи, вместо того, чтобы решать свои неотложные дела. Через два дня начинались занятия в школе; дел там было невпроворот, а мысли Заманжола вновь и вновь возвращались к беспомощной пациентке доктора Парфенова.

- Алтынай, вылитая Алтынай, – шептал он то и дело, - Как бывают похожими люди! «А может, это все же она? – посещала вдруг шальная мысль, но он тут же  урезонивал себя, - Нет-нет, ты что! Алтынай мертва. Ведь ты сам был на похоронах, ведь сам, своими глазами видел, как ее опускали в могилу, как засыпали землей. Нет, это просто другая девушка. Просто поразительно на нее похожая девушка».

А затем вновь одолевали сомнения. «Может, она не умерла, - думал он, -  Бывало же, что хоронили людей, впавших в летаргический сон. Но, могила… ведь ее могила была цела, когда ты на следующий год посетил ее. И в последующие тоже».

Заманжол мог долго так разговаривать  с собой.

«И возраст у этой девушки не тот, - продолжал он размышлять, - Если бы Алтынай каким-то чудом осталась в живых, то, сколько было бы ей сейчас лет? То-то!»

Но сомнения не отпускали его. Наоборот, с каждым днем все эти мысли прокручивались в голове все навязчивей, мучая своей неразрешимостью. Он не знал, что и делать. Он стал рассеянным, часто на него находила непонятная задумчивость, удивлявшая коллег; ведь он всегда был таким внимательным и собранным.

Заманжол не пропускал теперь выпуски новостей, надеясь узнать что-нибудь новое о той, что так взволновала его, взбаламутила устоявшуюся душу, вынеся на поверхность давно осевшую на дно историю его далекой юности.

История та произошла в пионерском лагере, куда его, студента пединститута, направили воспитателем. Живописное место, мягкий климат, небольшая, но быстрая река, а за ней горы в три яруса; короче, после суетного, смрадного города Заманжолу показалось, что он попал в рай.

Коллектив педагогов, практикантов-студентов, вожатых подобрался очень душевный, и Заманжол сразу почувствовал себя, как у себя дома. И дети, вверенные под его начало, оказались дружными и веселыми, и с первого дня между ним и ими установились отличные отношения. Заманжол подошел к ним с открытой душой, стараясь держаться не учителем, не начальником, а товарищем, хоть и старшим, но товарищем, равным среди равных. Все девчонки и мальчишки оценили этот подход и безоговорочно приняли Заманжола в свою среду, доверяя ему свои тайны и маленькие секреты.

Летели дни и ночи в играх и забавах, на выдумку которых  горазды дети на природе. Иногда забавы эти бывали не совсем безобидными, но ни разу Заманжол не выдал начальству ребят, хотя ему здорово доставалось, если что-либо всплывало, и разражался скандал. В общем, все шло нормально.

Но с некоторых пор Заманжол стал замечать в глазах одной девчонки, восьмиклассницы Алтынай, необычный свет. Он вспыхивал каждый раз, когда Заманжол обращался к ней, особенно в те редкие минуты, когда они оставались наедине. В такие минуты Алтынай начинала волноваться без причины и порывалась что-то сказать, но когда Заманжол спрашивал, что ей нужно, молча качала головой, краснела и отворачивалась.

Заманжол невольно любовался хорошенькой девочкой, почти девушкой, на которую уже начинали заглядываться мальчишки. Он ловил себя на том, что думает нескромно о Алтынай, и старательно отгонял эти мысли – ведь он был воспитателем, а она школьницей. Восхитительной была ее гибкая фигура с выразительной тонкой талией, ее стройные ноги и грациозная шея, ее небольшие груди – пиалки. Заманжола все время тянуло любоваться ее лицом, словно светившимся изнутри. Все на этом лице было соразмерным и красивым. А ее глаза! Они горели неизбывным огнем, вселяя в каждого, у кого есть душа, почти суеверный трепет, покоряя с первого взгляда. Украдкой любуясь ею, Заманжол думал: «Как должна быть счастливой обладательница такой красоты…»

Но с каждым днем Алтынай становилась все грустней, все печальней. Она стала отказываться от игр и походов в горы или на речку; жалуясь на недомогание и головную боль, уходила в спальный корпус. Однажды Заманжол обнаружил ее там, плачущую навзрыд, уткнувшись в подушку. Он присел к ней на кровать и тронул за плечо, и она резко обернулась. На его вопрос, мол, что случилось, она неожиданно прильнула к его груди и начала сбивчиво говорить о своей любви.

Прекрасная девушка открыла ему свою чистую, девственную душу, предлагая свою первую, чистую любовь, и нужно было обладать титанической волей, чтобы устоять. Заманжол устоял! Невероятно, но он оторвал эту прелесть, эту мечту, оттолкнул от себя и в смятении ушел прочь.

Как  жестоко обходимся мы иногда с теми, с кем обрели бы свое счастье! И все из-за каких-то нелепых догм и установлений. Заманжол считал себя педагогом, не имеющим права на интимные отношения со своей подопечной. И не смог перешагнуть через этот губительный стереотип, хотя видел, как мучается девчонка, бессильная совладать со своей первой любовью. Вновь и вновь пыталась Алтынай достучаться до него, пробиться к его сердцу, но он неизменно отвечал ей, объяснял, что им нельзя любить друг друга, потому что она ученица, а он воспитатель, что ей еще рано думать о таких вещах, что она должна сначала окончить школу, потом поступить в вуз… и так далее и тому подобное.

Алтынай после таких «бесед» становилась такой несчастной, что сердце Заманжола сжималось от жестокой боли; ему хотелось прижать ее к груди, успокоить, утешить ее страдающую душу. Но он так и не решился на такой простой и необходимый шаг.

Заманжол страшился сплетен. Он представлял, как усмехаются детские глаза, как на их губах играет презрительная улыбка. Он не мог рисковать их доверием, поэтому решительно отверг любовь Алтынай.

В любом коллективе может оказаться подлый человек. Нашелся такой и в их лагере. Вместе с Заманжолом приехал еще один студент из их института. В отличие от Заманжола Тахир был здесь второй сезон и чувствовал себя старожилом. В первый же день Тахир стал учить Заманжола, как нужно обращаться с отдыхающими детьми, чтобы те «не сели на голову».  Заманжол отверг эти поучения, сказав, что сам разберется со своей работой. После этого Тахир и невзлюбил Заманжола и между двумя воспитателями установились весьма натянутые отношения.

Вскоре по лагерю распространился слух, что Алтынай «сохнет» по Заманжолу. Заманжол не знал, как держать себя с ней, не знал, куда скрыться от ее умоляющих глаз. От непринужденности в отношениях с детьми не осталось и следа. Заманжол весь изнервничался и считал дни до окончания потока.

Однажды, когда Заманжол и Тахир возвращались в лагерь с реки, последний поинтересовался, противно улыбаясь:

- Говорят, Алтынай втюрилась в тебя…

- Кто говорит? – Заманжол внутренне подобрался.

- Неважно, - уклонился Тахир от прямого ответа, - Говорят, я думаю, не зря. Сегодня я понаблюдал за ней, - она прямо ест тебя глазами.

- Ну и что? –  Заманжол скосил глаза на собеседника, - Тебе-то что?

- Вообще-то ничего, - Тахир пожал плечами, - Только не понимаю тебя. Такая красавица предлагает себя, а ты теряешься.

И он повторил, качая головой:

- Не понимаю я тебя!

- Чего тут не понимать! – Заманжол начал заводиться, - Она ученица… совсем еще ребенок. Ну, втюрилась, с кем не бывает? Такой у нее сейчас возраст…

- Ну и чудак же ты! – Тахир ухмыльнулся, - Таких чудаков я еще не встречал. Ребе-енок! Да ты раскрой глаза-то! У нее сиськи, что у той марьиванны! А ножки? А попка? Неужели ты не заводишься от ее прелестей?

Заманжол молчал, брезгливо морщась, - ему показалось, что Тахир окатил его помоями. А тот продолжал мечтательно:

- Эх, мне бы ее! Уж как бы мы покувыркался с ней…

Заманжол рассвирепел. Он сгреб Тахира за ворот и яростно выдохнул в лицо:

- Ты! Заткни свою вонючую пасть! Еще раз подобное услышу – кровью умоешься!

И с силой отшвырнул от себя. Тахир еле удержался на ногах. Он возмущенно вертел шеей, но не посмел  ответить Заманжолу, видя, как он изменился в лице. Тахир покосился на сжатые кулаки Заманжола и трусливо удалился, говоря:

- Но-но! Тоже мне… чистюля. Строишь из себя, черт знает что, а у самого, небось, слюнки текут. Ну и хрен с тобой! Я сам окручу ее…

- Не вздумай! –  угрожающе крикнул Заманжол ему вослед.

Любая страдающая душа ищет утешения. И утешителя. Нашла его и Алтынай. Отчаявшись добиться взаимности от Заманжола, она начала принимать ухаживания Тахира. Опытный в таких делах, тот начал издалека, исподволь готовя почву. Заметив, что Алтынай в очередной раз осталась одна, он следовал за ней в те укромные уголки, куда она забиралась, чтобы вволю отдаться своему «горю». Вначале Алтынай настороженно относилась к преследованиям Тахира, но потом ее посетила глупая мысль сделать его своеобразным орудием. Она завела флирт с Тахиром, чтобы досадить Заманжолу, чтобы доказать, что она вполне взрослая, возбудить в нем ревность, надеясь, что он тогда смилостивится. Утерев слезы, Алтынай стала прогуливаться с Тахиром под руку, выставляясь на всеобщее обозрение. На  вечерах она танцевала только с ним, отказывая другим желающим потанцевать с ней.

Заманжол поймал как-то Тахира, и между ними состоялся следующий разговор:

- Что ты делаешь? – процедил Заманжол, глядя на Тахира не обещающими ничего хорошего глазами.

- А что? - Тахир предусмотрительно отодвинулся.

- Тахир, я тебя предупреждаю! Отстань от нее!

- Слушай, чего ты хочешь? – возмутился Тахир, - Сам не гам – и другим не дам? Хотела она тебя? Хотела. Да ты сам не захотел. А теперь она хочет меня!

- Брось! Мы оба хорошо знаем, для чего она связалась с тобой. И оба знаем, что она не любит тебя. И никогда не полюбит!

- Мне она говорит, что любит, - соврал Тахир, - Не веришь – спроси у нее. И вообще, отстань от нас. Мы решили с ней пожениться… когда она окончит  школу, а я институт.

- Не знаю, что будет, когда она окончит школу, но сейчас она ученица, и я требую, чтобы ты отстал от нее!

- Что ты сделаешь? Настучишь начальнику? Да? Иди, стучи! А я скажу ему, скажу, что у нас любовь. Да! Скажу, что мы любим друг друга. И он нас поймет.

- Я настучу по твоей дурьей башке! –  Заманжол еле сдерживался, чтобы не привести свою угрозу в действие - И вышибу мозги! Если они еще есть у тебя.

- Только посмей! – заверещал Тахир противно, - Отдам под суд! Хочешь сесть, да? Из института выкинут, - это точно!

- Пусть посадят! Пусть выкинут! Но я тебя предупредил. Так отделаю, что мало не покажется.

Успокоившись, Заманжол понял, что вряд ли добьется чего-нибудь угрозами. Поэтому решил поговорить с Алтынай.

- Алтынай, что с тобой происходит? – спросил он, отозвав ее на пустынный берег реки.

- А что со мной происходит? – вызывающе ответила та вопросом.

- Зачем ты связалась с Тахиром?

- А тебе какое дело?

Заманжол замялся; он не ожидал такой грубости от нее. Он не знал, как вести этот щекотливый разговор. Они медленно шли по гладким, плоским камням, сложенным детьми в лежанки для загорания. Алтынай глядела в сторону, но исподтишка бросала взгляды на Заманжола. Заманжол вздохнул.

- Алтынай, ты очень хорошая девочка, а…

Но она перебила:

- Я не девочка! Я  уже девушка. Я взрослая девушка, неужели не понятно?

- Ну, хорошо, пусть ты и девушка. Но ты несовершеннолетняя, ты…

И вновь она перебила его:

- Ну и что? Мне уже пятнадцать, а Джульетте было всего тринадцать лет, когда она полюбила Ромео.

- Да. Но ты учишься в советской школе. И вообще, так вести себя нельзя. На тебя смотрят…

Разговора не получалось. Алтынай вновь перебила его.

- А чего на меня смотреть? Пусть не смотрят! – и она упрямо блеснула глазами.

Заманжол остановился и хмуро взглянул на нее. Алтынай ответила красноречивым взглядом, говорившим: «Что смотришь? Я буду делать все тебе назло! Почему не хочешь быть со мной? Я же вижу, что нравлюсь тебе, я всем нравлюсь. Только ты непонятно почему упрямишься. Ну и ладно! Обойдусь как-нибудь без тебя, - парней хватает!»

Заманжол отвел взгляд на противоположный берег. Там равнодушно высились каменные громады, как бы давая понять, как мелки люди со своими чувствами и переживаниями. Легкий ветерок играл с локонами Алтынай. Она беспрестанно поправляла их и ждала. Ждала любви, ласки, надежды, - всего того, что было в ее воспитателе, но в чем он, по недомыслию, тогда ей отказал. Заманжол ушел, оставив Алтынай на берегу, бросив ее на произвол судьбы.

 

В тот вечер она вела себя необычно – повиснув на локте Тахира, неестественно громко  смеялась его плоским шуткам; глядя осовелыми глазами, бросала грубые замечания. Заманжол не понял сначала, что с ней. Подошедшая старшая пионервожатая просветила его.

- Они сошли с ума! – процедила она, кивнув в сторону веселящейся пары.

- Что? В чем дело? –  Заманжолу неприятно было смотреть в их сторону.

- Да они пьяны! Не видите, что ли?

Заманжол похолодел. Не поверив, он подошел ближе к Алтынай и понял, что старшая вожатая права. От Алтынай разило какой-то бормотухой, и ее заметно покачивало. Тахир держался прочнее, но и он был пьян. Заманжол схватил его за руку и выволок с танцплощадки.

- Чё те надо?! – заорал тот, а Алтынай, не отпуская его другую руку, тянула назад.

- Куда тащишь! – закричала она, - Отпусти!

Ее пьяный голос, развязный тон окончательно вывели Заманжола из себя.

- Что ты с ней сделал! – вскричал он и влепил Тахиру оплеуху. И сразу еще одну. Из носа Тахира хлынула кровь. При виде крови лицо Алтынай перекосилось, и она дико завизжала. Она подскочила к Заманжолу и сильно, обеими руками, толкнула его в грудь. Заманжолу стало не по себе от ее горевшего ненавистью взора.

- Сволочь! – кричала она, - Скотина! Гад! Не трогай его! Не трогай…

Заманжолу стало так плохо, так плохо, что он резко развернулся и пошел прочь, растолкав успевших окружить их ребят. Он ничего не видел перед собой, - все заслоняло разъяренное и перекошенное лицо Алтынай. И эта ненависть в глазах…

Заманжол долго бродил в темноте; забрался в какие-то заросли; спотыкаясь, цепляясь за ветки и шипы, долго продирался сквозь них, и, наконец, выбрался  на берег. Он сел на валун у самой воды, и, разувшись, окунул ступни в теплые волны. Река продолжала свою шумную работу и ночью. Волны беспрестанно шуршали о гравий, стремнина плескалась, сверкая гребнями в те редкие минуты, когда ущербная луна выглядывала из туч.

Надвигалась близкая уже гроза; она посверкивала, грозя очень скоро настичь эти места. Какие-то ночные птицы проносились низко-низко, едва не касаясь головы крылами. Со стороны лагеря доносилась приглушенная расстоянием музыка. Там продолжались танцы.

Заманжол окончательно успокоился. Он понимал, что в произошедшем с Алтынай виновен отчасти и сам. Он вспомнил ее отчаянное лицо, когда она осталась одна на этом берегу.

- Милая моя, – шептал Заманжол, - Хорошая моя. Прости меня. Я люблю тебя, люблю! Но ты еще совсем маленькая. Понимаешь? Потерпи, ну потерпи немного. Разве я отказываюсь от твоей любви? Просто сейчас я не могу ничего, ты должна понять, ты требуешь от меня невозможного…

Заманжол разговаривал с Алтынай, и она в его воображении сидела рядом, все понимала и со всем соглашалась. Они улыбались друг другу, болтая ногами в воде.

Совсем близко ударила молния, и страшный треск вывел Заманжола из задумчивости. Он решил возвращаться, - пора ложиться спать. Музыки уже не было слышно. Его внимание привлекли чьи-то голоса в стороне. Мужской голос словно уговаривал. Ему отвечал едва слышный девичий. Заманжол всмотрелся, но ничего не увидел, - луна надолго ушла за грозовые тучи.

«Кто бы мог так поздно гулять тут?» – подумал Заманжол. Потом угадал Тахировские интонации и все понял. Настроение вновь испортилось. Он хотел подойти и потребовать, чтобы Алтынай шла спать, но, вспомнив ее ненавидящие глаза, отказался от этого намерения.

 - Да ну их! – Заманжол махнул рукой и бегом направился к лагерю. И тут до него донесся вскрик. Он остановился и прислушался. Все было тихо. Он не знал, что делать. Смутное беспокойство овладело им. Он колебался, не зная, точно он слышал крик или ему показалось. И только продолжил путь, как крик повторился, перейдя в протяжный вопль. Заманжол стремглав бросился обратно. Он летел напролом сквозь заросли, обдирая одежду и кожу.

- Алтынай! - кричал он, - Алтынай, я здесь, я сейчас!

Когда он выбежал на берег, то увидел следующую картину: Алтынай лежала, вопя и безуспешно пытаясь опрокинуть навалившегося на нее Тахира. Платье ее было задрано;  ее обнаженные ноги белели в темноте. Вспышка молнии четко, до мельчайших подробностей осветила дикую картину насилия -  Заманжол даже заметил темную кровь на бедре несчастной девочки. Эта на мгновение вырванная из тьмы сцена на каменных лежанках  долго будет преследовать Заманжола, а в тот момент от стоял, будто пораженный той же молнией.

Ослепительный свет сменился кромешной тьмой; затем последовал страшный грохот, и с этим грохотом до Заманжола дошло осознание того, что происходит. Он обезумел. С ревом дикого зверя набросился он на Тахира и, оттащив от Алтынай, начал остервенело бить ногами.

Алтынай притихла. Но когда Тахир, вырвавшись, убежал, и Заманжол подошел к ней, она заверещала, как безумная и, неожиданно вскочив, бросилась в реку!

Заманжол потом не смог простить себе тогдашней растерянности. Он потерял слишком много времени, пока соображал, что делать. Быстрое течение не ждало и успело отнести Алтынай на порядочное расстояние, когда, услышав ее  крики, он бросился за ней. Заминка составила всего пару-тройку секунд; Заманжол плавал хорошо, но сильное течение и ночь не оставили ему шансов. Заманжол метался по реке, звал Алтынай, не переставая, но ее не было слышно. Он понял, что упустил ее. Но еще долго, не веря, плавал и нырял, все более сносимый течением...

Обессилев, он вернулся в лагерь. Мокрый, дрожащий, с дикими глазами, Заманжол представлял страшную картину. Фельдшер поставила ему укол, но он долго не мог прийти в себя.

Всю оставшуюся ночь всем лагерем искали Алтынай, и только когда рассвело, ее тело обнаружили двумя километрами ниже на порогах. Когда Алтынай принесли в лагерь, Заманжол не узнал ее – она была, словно статуэтка из слоновой кости. И в спутанных волосах ее зеленела тина…

Тахир бесследно исчез. Больше Заманжол не встречал его и ничего о нем не слышал. Он знал, что против Тахира было заведено уголовное дело, но разыскали его или нет, не знал. В лагерь приезжала милиция, Заманжола допрашивали, и по тому, что его впоследствии так и не вызвали в суд, он заключил, что Тахир не был пойман.

От приехавших родителей Заманжол узнал, что Алтынай была их  единственным ребенком. Он чувствовал себя преступником, когда сбивчиво рассказывал им о той страшной ночи. Потом он ездил на похороны, и потом долго  мучил себя бесполезными упреками.

Но время лечит. Вылечило оно и Заманжола. Затянулась рваная рана на душе. Конечно, он не забыл совсем о Алтынай, но с годами все реже вспоминал, и лагерь, и начавший размываться образ той прекрасной девушки. Поэтому понятно, чем стал для него  репортаж городского телевидения.

Все забытое вернулось с новой силой. Через два дня начинались занятия в школе, а мысли Заманжола были заняты одним – нет ли новых сообщений о пациентке доктора Парфенова. И только освободившись, он мчался домой, к телевизору, все более укрепляя Балжан в мысли, что он как-то причастен к случившемуся с девушкой, найденной в зале ожидания железнодорожного вокзала.

 

                                                                  7

 

Роман Владимирович, бывший до недавнего времени крепким, бодрым стариком, за время болезни сильно сдал. Он осунулся, стал горбиться и волочить ноги. Взгляд потух, появилась одышка. Аппетит пропал; он перестал есть, пил только черный кофе и воду. Им овладела апатия, впервые пришла усталость от жизни, впервые он почувствовал тяжесть своих лет. Он явственно ощутил приближение смерти и спокойно ждал, считая, что болезнь его – простая естественная старость.

Ему доложили, что на прием просится профессор Демидов. Роман Владимирович прошел в свой кабинет, в котором в последнее время бывал очень редко. Отставной начальник секретной лаборатории вошел и взглянул на престарелого друга с состраданием. Павловский сухо поинтересовался:

- Что ты хочешь сообщить мне?

Демидов замешкался, не зная, с чего начать.

- Говори прямо, без обиняков, - предложил Роман Владимирович, -  я пожил достаточно, чтобы устать от этой жизни. Поэтому спокойно приму любое сообщение, даже если узнаю, что болезнь моя неизлечима.  

  - Да, ты прав, Роман. Тебе недолго осталось жить. Но у тебя не болезнь. Я установил, что ты отравлен.

При последних словах профессора старик встрепенулся. Доселе казавшийся равнодушным, он мгновенно преобразился – выпрямился, взгляд его прояснился, тело напряглось. Он весь подобрался, как зверь в минуту опасности.

- Отравлен? – вкрадчиво произнес он, - И кем же?

- Я не криминалист, и не могу сказать, кто отравил тебя, но то, что ты отравлен, а не просто отравился – это мне стало ясно, как только был выявлен яд. Проанализировав все данные обследования, я установил, что ты подвергся действию так называемого «препарата икс»,  синтезированного в нашей лаборатории в конце восьмидесятых.

- В вашей лаборатории?! – воскликнул правитель. А потом закачал головой:

- Не может быть!

- Роман! Прошу, выслушай меня внимательно. Ты должно быть в курсе, что «препарат икс» вызывает смертельное отравление, после чего быстро расщепляется и продукты распада в считанные часы выводятся из организма, не оставляя следов, так что анализы ничего не обнаруживают. Об этом наши СМИ растрезвонили после того скандала, помнишь, – из-за которого-то мне и пришлось подать в отставку. Нашли козла отпущения!

Демидов качнул головой, взглянул на своего друга, но не ощутил сочувствия. Да и впрямь – до сочувствия ли умирающему, тем более, что после тех событий прошло столько лет. Старик ждал, вперив свои белесые зрачки в собеседника. Профессор прокашлялся и продолжал:

- Большая доза препарата икс вызывает быструю смерть, а серия малых – медленное угасание. Следы этого яда невозможно обнаружить уже спустя час после приема. Но мои лаборанты все же сумели распознать вторичные продукты препарата в твоих анализах. К тому же симптомы при этом отравлении очень характерны, поэтому я могу позволить себе утверждать, что ты стал жертвой именно «препарата икс».

- Вот как.  Медленное угасание… но для чего так отравлять?

Профессор Демидов лишь пожал плечами. Павловский тоже замолчал. Он поднялся,  подошел к окну и взглянул на полосу прибрежных вод в стороне от порта. Некоторое время он стоял, словно уйдя в глубокую задумчивость, и вдруг резко обернулся, и смотревший ему в спину Демидов смутился. Павловский понимал, о чем тот думает. Точнее, - о ком. Старик опустил голову и вернулся на свое место за столом. Но не стал садиться. Демидов был уверен, что теперь кое-кому не поздоровится, и к нему пришло запоздалое раскаяние за то, что решил просветить своего обреченного друга.

- Спасибо за сообщение, - сказал Роман Владимирович, - Я очень признателен тебе, ведь теперь мои последние дни будут наполнены смыслом. Я постараюсь найти своих убийц и должным образом их наказать. Можешь не беспокоиться – содержание нашего разговора останется в тайне. Я сегодня же распоряжусь о щедром вознаграждении…

Павловский вопросительно взглянул на профессора.

- Миллиона, я думаю, достаточно?

Демидов встал и протянул руку другу.

- Прощай, Роман, - сказал он, - Мы были друзьями, всегда поддерживали друг друга в трудные минуты, и я почел своим долгом сообщить то, что ты сейчас услышал. Мне хватает моей пенсии и доходов от моей клиники, так что не утруждай себя лишними хлопотами. Попрошу о другом. Обещай, - если будет хоть капелька сомнения в виновности подозреваемых, ты не станешь наказывать их. Не бери напоследок греха на душу.

Вместо ответа Роман Владимирович только кивнул, и Демидов покинул кабинет. После его ухода был вызван начальник личной охраны Павловского Алексей Борн. За плечами Алексея были двадцать лет службы в охране президента компании. Борн верно служил Павловскому и ни разу последний не усомнился в полезности первого. Но с тех пор, как старик отстранился от управления компанией, он словно забыл о существовании своей «тени». И вот теперь Алексей вдруг понадобился ему. Между ними состоялся следующий разговор. Говорил в основном Роман Владимирович.

- Алексей, ты верно служил мне и никогда не подводил. Так же служил твой отец, а дед твой был  соратником моего отца. Поэтому я хочу отблагодарить тебя. Я смертельно болен и скоро умру. Я завещаю тебе свою старую виллу на побережье. Но вызвал я тебя не для того, чтобы сообщить это. В последнее время я не беспокоил тебя и думал, что ты больше мне не понадобишься. Но возникли обстоятельства, вынудившие прибегнуть к твоим услугам. У меня мало времени, и я не могу объяснить, что произошло, да тебе и не нужно этого знать. Теперь слушай внимательно. Возьми своих ребят и привези ко мне моего зятя. Тома. И аккуратней там! Он мне нужен живым. Ясно?

- Так точно! – Алексей вытянулся, прищелкнул каблуками и, не мешкая, отправился выполнять задание. Роман Владимирович встал. Он почувствовал прилив сил. Он  опять стал энергичным и властным хозяином компании, приказы которого выполняются немедленно и безоговорочно. Через час, а может и раньше, он сможет допросить зятя с  пристрастием и заставит признаться в том, что он отравил своего тестя и заставит назвать имена заказчиков. А пока есть время поразмыслить о том, кто задался целью убрать его и для чего.

Он понимал, что Том стал пешкой в чьих-то руках. В том, что это зять отравил его, Павловский не сомневался – кто же, кроме Тома в его окружении имел в прошлом доступ к «препарату икс». Наверняка он запасся не одним комплектом смертоносного яда. Но кто же подвигнул его совершить убийство собственного тестя? В первую очередь Роман Владимирович задался вопросом, кому выгодна его смерть. «Наверно, многим не терпится увидеть меня в гробу, - думал он, - Но кто конкретно заинтересован в моей смерти? Кантемир? Нет. Ему при мне было проще». Кантемир Шейхов возглавляет сейчас совет директоров. Роман Владимирович помнит, как часто тот жаловался на действия Надежды Романовны, являющейся формально главным менеджером, хотя все уже считали ее владелицей компании. Павловский знал, что Надежда терпит Шейхова только потому, что его поддерживает он сам. Не станет Романа Владимировича, контрольный пакет окажется в руках Надежды и она в  тот же день отправит Шейхова в отставку.

- М-да-а – протянул Роман Владимирович, прохаживаясь взад-вперед, - Надежда уж наломает дров! Она уж развернется, как только обретет абсолютную свободу.

- Постой-постой! – воскликнул он затем, остановившись посреди кабинета, - Не она ли решила поторопить мою смерть?.. Да ну! Том – тот, да. С него станется. Но чтобы Надежда…

От этого предположения Роману Владимировичу снова стало плохо, и он бухнулся в кресло, как только добрался до своего стола. Он налил воды, звеня графином о стакан, расплескав половину на стол. Он начал пить и поперхнулся. Долго откашливался, наливаясь краснотой. К глазам прилила кровь и взгляд его, полумертвый, прикрытый тяжелыми веками стал совершенно страшным. Отдышавшись, он продолжил свои размышления.

«Нет, не должно быть, - думал он совсем неуверенно, - Да и к чему ей отравлять меня? Я завещал Наде все... да и к чему ей отравлять меня, когда она и так ворочает всеми делами от моего имени».

Раздался писк мобильника. Звонил Алексей Борн. Он доложил:

- Роман Владимирович, я исполнил ваш приказ. Я взял вашего зятя.

- Отлично! – крикнул в сотку старик. Настроение его вновь улучшилось.

- Вези его скорее ко мне! Сразу в подвал, в темницу, – добавил он  и легко поднялся с кресла. Президент компании «Надеждинский порт» покидал кабинет, не чувствуя ни старости, ни болезни.

 

                                                                8

 

Как ни оттягивал Бекхан неприятное объяснение с Майрой, ему пришлось это сделать. Домашние пили вечерний чай, так и не дождавшись его. И первой при его появлении заговорила жена.

 Майра располнела сверх меры, хотя вроде бы не было к этому причин; но полнота эта была какой-то нездоровой. Невзгоды последних лет оставили неприятный отпечаток на ее внешности. Все, что было привлекательного, увяло. Ее некогда симпатичное лицо приняло хронически недовольное выражение. Она часто брюзжала, по причине и без оной выговаривала мужу и детям. В большинстве случаев те предпочитали отмолчаться, ибо любое возражение могло вызвать катастрофическую истерику. Особенно, как можно догадаться, доставалось Бекхану. Майра считала его главным виновником всех бед, обрушившихся на их семью. И была, в общем-то, права – во все времена мужчина, муж несет ответственность за состояние дел в семье.

Бекхан наскоро ополоснул руки под рукомойником - сосулькой и подсел к чаю, стараясь не глядеть на жену. А та не отрывала взгляда от него с момента его появления. Она подала ему пиалу с чаем и задала вопрос, ставший началом судьбоносного разговора.

- Ты что-то припозднился. Сверхурочные были? – спросила она, словно принюхиваясь.

- Нет, засиделся  в кафе, - честно признался Бекхан, - С друзьями.

- В кафе! – воскликнула Майра и глаза ее сверкнули враждебным светом,  - Я тут концы с концами не сведу, а ты по кафешкам гуляешь?! Кто из твоих собутыльников раскошелился в этот раз?

- Сколько раз тебе говорить – не называй моих друзей так! – голос Бекхана обреченно зазвенел.

- Буду называть! – рявкнула Майра и проговорила, пристукивая кулачком по столу при каждом слоге, - Со-бу-тыль-ни-ки! Со-бу-тыль-ни-ки! Друзья бы так не поступали. Так что вы там обмывали?

- Я обмывал… расчетные, - признался Бекхан, и, достав смятые деньги, протянул жене. Та с недовольством окинула его взглядом, но деньги взяла и, пересчитав, спрятала за лиф.

- Расчетные, говоришь? Что это значит?

- Это значит – мне дали расчет. Я уволился.

- Как?!

- Как увольняются? Написал заявление – и уволился.

- Почему? – взгляд Майры леденел с каждой секундой.

- Пришлось. Грозились уволить по статье – к чему мне портить трудовую книжку?

- Но что случилось? Ты что, опять не поладил с начальством?

Бекхан молча кивнул. Майра изменилась в лице. Зайра с Алиханом - дочь и сын - переглянулись, мол, держись, сейчас начнется!

И началось! Майра буквально взорвалась, ее голос взлетел до самых высоких нот.

- Ты что! В своем уме, а?! Что это за мания, а! Ты не можешь спокойно работать, да?!

- Так не дают же! – оправдывался Бекхан, обреченно глядя мимо жены.

- Кто не дает! Ты сам не можешь жить без конфликтов. В тебе сидит какой-то бес и постоянно дергает за язык. Ладно, обо мне ты не думаешь. Но подумай о детях! Разве не видишь, в какой мы нищете оказались? И все из-за тебя! Из-за твоей мании выступать.

- Значит, я не думаю? И почему все из-за меня? Миллионы оказались в нищете – и все из-за меня?

- Мне нет дела до миллионов! Меня волнует наша семья, наши дети. Что они будут кушать, во что оденутся. Я уж не говорю о том, чтобы дать им образование. Но все это тебя не волнует, иначе ты бы так не поступал.

- Не говори так! Но подумай сама – что я могу? Не хочешь же ты, чтобы я лег костьми на той дороге!

- Кто говорит о костях?! Работай нормально, как все. И держи свой язык за зубами.

- Я работал не хуже других. Только потребовал, чтобы давали обедать вовремя.

- Нет! Ты неисправим! – Майра всплеснула руками, - Ты думаешь иногда, что говоришь? «Потребовал!» Кто ты такой, чтобы что-то требовать? Кто ты такой, скажи мне пожалуйста?

Бекхан молчал. Зайра произнесла недовольно:

- Мам! Можно хотя бы раз посидеть спокойно перед сном?

- Чего ты мне говоришь? – накинулась на нее Майра, - Ты отцу скажи! Я-то работаю нормально, хотя и мне не сладко, хотя и мне хочется послать хозяина куда-нибудь подальше, хотя и со мной  обращаются, как со служанкой. Но я терплю! Терплю и жару, и духоту, и это треклятое тесто, - нет уже рук месить его! Терплю мат, которым нас обкладывает хозяин за малейшую промашку. А почему? Потому что вы хотите есть хлеб каждый день! Так почему и ему не потерпеть?

- Как он смеет материть тебя? Завтра же пойду и разбе…

Бекхан не договорил – Майра взвизгнула так, что все вздрогнули.

- Не смей! Слышишь?! Не смей даже приближаться к пекарне! – голос Майры звенел на таких запредельных нотах, что Зайра заткнула уши.

- Не смей! – продолжала Майра, - Если и я потеряю работу, то нам останется только лечь и помереть!

На Майру неприятно было смотреть –  глаза налились кровью, лицо  побагровело и пошло пятнами. Бекхан боялся, как бы с ней не случился удар и поспешил успокоить жену.

- Ну, ты сгущаешь краски, - неуверенно сказал он, - Никто пока не умирает. Я найду работу – Заманжол обещал похлопотать, чтобы меня взяли в их котельную. Так что не надо устраивать трагедию.

- По-твоему, это не трагедия? – говоря это, Майра обвела вокруг пальцем и остановила его на дочери, - Посмотри, во что одета Зайра. Почему она торчит на базаре, когда ее сверстницы учатся в университетах? Да что там университет! Даже колледж нам не по карману!

- Пусть пеняет на себя! – сердито бросил Бекхан, - Если бы у нее были прочные знания, то училась бы по «гранту». С ее уровнем знаний нечего делать даже в колледже, не то, что в университете.

Зайра вспыхнула.

- Значит, у моих одноклассников было больше знаний, чем у меня? – произнесла она, едва не плача, - Да они все тупые! «Грант» Сание купил ее отец. Да, она сама так сказала! И я ей верю, ведь она постоянно списывала у меня. А другие? Все, кто со мной поступал, учатся, а ведь они набрали баллов меньше, чем я. Просто их родители могут оплатить учебу, а вы нет! Сейчас неважно, как учишься, лишь бы платил. Всем это известно, и только ты, как инопланетянин, ничего не знаешь.

В запальчивости Зайра не заметила, как сказала отцу «ты».

- Да все он знает! – Майра махнула рукой, - Просто не хочет признать, что всё вокруг живет не по его правилам, и что он не может изменить людей, а только упрямится впустую. А кому от этого плохо? Ему самому! Ну и нам вместе с ним.

- При чем тут это? – Бекхан поморщился, - Я отстаиваю свое человеческое достоинство. Я – человек, свободный человек, черт побери!

- К чему такие громкие слова? – язвительно заметила Майра, - Нет свободных людей, есть свободные деньги, которые и позволяют человеку стать независимым. А раз нет денег, то и нечего рыпаться, вспоминать о своем человеческом достоинстве. Ты не умеешь жить, не умеешь ладить с людьми, с нужными людьми, только умеешь горло драть. А ведь только с их помощью можно обрести прочное положение и обеспечить семью. Если бы в свое время ты не конфликтовал с начальством, не вылетел бы из партии и может быть, не сидел сейчас в этой луже!

- Вспомнила тоже! Партия! Где она сейчас? Между прочим, и партия сохранилась бы, и Союз не развалился, если б тогда прислушались к таким, как я, а не гнали в шею. Да что теперь вспоминать об этом!

- Партии нет, а номенклатура осталась, и теперь благоденствует во всех банках и акиматах. А такие, как ты, как были дураками - неудачниками, так и остались!

Бекхан изменился в лице.

- Та-ак. Значит, я – неудачник?

- А то кто же? – презрительно поджав губы, ответила Майра вопросом, - Только и умеешь бить себя в грудь, а неумение жить прикрываешь своими сраными принципами, которые никому не нужны и по которым уже никто не живет. Кроме тебя и твоих неудачников-друзей.

- Не трожь моих друзей! – Бекхан сверкнул глазами, - Они ничего плохого тебе не сделали.

- Нет, сделали! Они внушают тебе мысли, которые вредят нам – мне, вот им. Может быть, ты бы и взялся за ум, если бы не они. Все хорохоритесь и выпендриваетесь друг перед другом, пыжась доказать, что вы не такие, как все, не замечая, что люди просто смеются над вами.

Слова жены задели за живое.

- Смеются? А зря! – Бекхан принялся защищать себя и друзей, - Потому что без таких, как Владимир и Заманжол, мир давно потонул бы в дерьме. Будь хотя бы половина людей такими, как они, давно жили бы при коммунизме, а не барахтались в этой трясине. А ведь оказались в нем по милости твоих «удачников». И в чем их удачливость? В том, что они не стесняются  урвать побольше; в том, что они просто хапуги и воры! И им наплевать на вонь, что стоит кругом – они не замечают ничего, потому что сами давно провоняли насквозь! Я лучше сдохну с голода, чем соглашусь стать одним из них!

- Ну и подыхай! А мы хотим жить. И мы сможем прожить без тебя, -  бросила Майра в  разгоряченное лицо мужа. Бекхан словно наткнулся на невидимую преграду на всем лету. Он замолчал.

- Та-ак, - протянул он затем, - Ты гонишь меня, да? Значит, я больше не нужен? Попользовалась и выбросила?

- Да! Именно так! Попользовалась и выбросила! Потому что ты, вместо того, чтобы обеспечивать семью, занимаешься пустыми разговорами. Настоящие мужчины молча делают деньги, не ломая голову над тем, чем они пахнут. Их семьи живут в достатке, если не в роскоши, их жены путешествуют по всему миру, а дети учатся в престижных вузах. А тут не знаешь, из чего приготовить обед… - голос Майры дрогнул. Глаза ее наполнились слезами; две слезинки выкатились одна за другой и пробороздили щеки.

Бекхана вдруг пронзила острая жалость. Всегда так – у Майры внезапные приступы слабости. Он забыл, что минуту назад почти ненавидел ее за безжалостные слова. Он попытался утешить, проведя рукой по ее начавшим седеть волосам.

- Ну, перестань, что ты, в самом деле, - сказал он, - Все еще наладится, потерпи…

Майра резко отмахнулась.

- Нет, хватит! - выкрикнула она, - Лопнуло мое терпение! Все! Хочешь валять дурака – валяй! Но без нас – мы сыты по горло твоими обещаниями. Либо ты возьмешься за какое-нибудь дело, либо я подам на развод. Уж буду знать, что не на кого надеяться, кроме себя самой. И нервы будут на месте…

- Значит, без меня будет лучше? – упавшим голосом произнес Бекхан и обратился к детям, - А вы что думаете? Или тоже считаете, что я вам мешаю?

- Никому ты не мешаешь! Но мама права – хватит разговоров! – напряженный голос Зайры выдавал ее волнение, - Пора приниматься за дело. Оглянись вокруг – все мало-мальски способные люди что-то делают, как-то крутятся. Ты же умный; ты намного умней всех этих коммерсантов и бизнесменов. Так почему не используешь свой ум, свои способности? Все боишься замараться, все носишься со своими принципами и убеждениями, как с писаной торбой.

Зайра уже вовсю «тыкала», возможно, посчитала, что серьезность момента оправдывает такое обращение к отцу. Но Бекхан в пылу разговора не заметил этого.

- Эх, дочка! – сокрушался он, - И ты туда же? Как ты могла забыть все, чему я тебя учил? Где книги, что я давал тебе читать? Где все наши беседы о жизни, о душе?

- Жизнь оказалась не такой, как в  книгах тех написано, папа! Даже мне это понятно, как же ты не поймешь никак?

- Все ему понятно, - вставила Майра, - Просто упрямство не позволяет признать, что он оказался дураком со своими дурацкими принципами.

Бекхан пропустил ее слова мимо ушей и повернулся к Алихану.

- А ты чего молчишь? Ты тоже так считаешь?

- Разбирайтесь без меня! – недовольно бросил сын и, встав из-за стола, ушел в соседнюю комнату. И включил там телевизор. Все замолчали. Майра уставилась в окно, в котором, конечно, уже ничего не увидела, - сумерки незаметно перешли в полную темноту, так как в этой части города все фонари были перебиты хулиганами. Никто уже не хотел чаю, который безнадежно остыл.

Бекхан навалился на стол, положив на него локти. Зайра сидела, скрестив руки на груди, следя за световым яблоком, качавшимся в ее пиале.

Пауза затянулась. Из соседней комнаты доносились голоса героев латиноамериканского сериала, обсуждающих свои дела и проблемы. Бекхан вновь заговорил.

- Хорошо, - согласился он с женой и дочерью, - Крутиться – так крутиться! Ты права дочка, - у меня достаточно ума для этого. И я докажу, что я – не неудачник. Но, предупреждаю: за все придется платить. Я имею в виду не деньги. Как бы нам не пришлось жалеть после, как бы вам не пришлось каяться, что толкнули меня в это болото. Впрочем, лезть придется всем, - и тебе, Зайра, и твоей матери. И твоему брату.

- Ни в какое болото мы не толкаем тебя! – запротестовала Зайра, - Мы лишь хотим, чтобы ты отбросил устаревшую мораль и реализовал свой ум и способности легально. Не то еще угодишь в тюрьму, а потом будешь винить нас с мамой.

- Да, - поддержала ее Майра, - Никто не толкает тебя на преступление. Есть тысяча способов делать деньги. Нужно просто перестать болтать и взяться за один из них.

- Но из этой тысячи  не реализовать ни одного честным путем, - возразил Бекхан, - Да, в тюрьму за это не посадят, но то, чем мне придется заняться, может вызвать тошноту. Сейчас вам невозможно что-либо доказать, это для вас болтовня. Но, возможно, когда-нибудь вы пожалеете об этом разговоре. И может быть, тогда покажется раем наша сегодняшняя жизнь, - пусть бедная, пусть нищая, но, в общем-то, счастливая.

Майра фыркнула. Она уже успокоилась, справилась со своей слабостью.

- Я прямо свечусь от счастья! – сказала она, театрально разведя руки, - Я прямо сияю! До чего может договориться человек, а?! Иди ты! С тобой невозможно говорить.

Майра встала; тяжело ступая грузным телом, переместилась туда, где кипели заокеанские страсти, и улеглась на диван, согнав с него Алихана. Проводив ее глазами, Бекхан обратил взгляд, в котором еще теплилась надежда, на дочь.

- Дочка, подумай над моими словами…

- Может, я чего и не понимаю, папа, но что нашу жизнь никак  не назвать счастливой, поймет даже ребенок. И мне кажется, что подумать нужно как раз тебе.

С этими словами Зайра встала и начала прибираться. Она действовала быстро, движения ее были легки и точны. Она ни разу не звякнула посудой. Бекхан следил за передвижениями ее ладной фигурки, любуясь ее высоким лбом и ясными глазами, выказывающими его кровь, и думал: «Почему существует непонимание между близкими людьми? Ладно, Майра, хотя и прожили вместе столько лет, так и осталась чужой. Но Зайра-то, Зайра! Вроде воспитывал с пеленок, старался вложить всю душу, а оказалось, - глухая стена! И что теперь делать? Нужно решаться, на что-то решаться. Не то и впрямь придется перебираться к Володе. По всему видать, Майра настроена решительно. И она чувствует поддержку детей. Как я буду жить без них? Зачем тогда жить? Нет, нужно что-нибудь придумать. Но что? Майра говорит о тысяче способов, но все они сводятся к одному – оттяпать, отнять хитро и нагло то, что есть у других, заставить работать на себя бедолаг вроде себя, вроде Владимира или Заманжола…»

Убрав посуду в буфет, Зайра присоединилась к матери и брату, а Бекхан остался сидеть за столом  в тяжелых раздумьях о дальнейшей жизни.

 

 

                                                                    9

 

 

Выйдя из машины Заманжола и направляясь в свою комнатушку в общаге, Владимир не мог и помыслить, что скоро произойдут события, которые захватят его в свой водоворот, как отломанную и брошенную кем-то веточку, брошенную, чтобы посмотреть, затянет ее в глубину или она удержится на плаву. Он жил обыденной жизнью, порядочно поднадоевшей в мелькании однообразном дней, наполненных мелочной суетой, не подозревая, что скоро ему придется напрячь все силы, чтобы одолеть неведомых пока врагов. 

Душа его томилась от рутины повседневных забот, бессознательно рвалась неизвестно куда, словно чувствуя, что судьба готовит совершенно другую жизнь, неотвратимо надвигающуюся, словно бушующее торнадо, и уже пытающуюся краешком, пока только краешком зацепить безработного «утописта».

Владимир размышлял о серости своего существования, на сумеречном небосклоне которого пока еще сияли его друзья и дочь. Ему казалось, что он оказался за обочиной, в кювете, забитом всяким хламом, выброшенным на ходу из респектабельных иномарок «хозяев жизни», проносящихся мимо по широкому жизненному шоссе. Владимир ясно сознавал, что ему уже ничего не светит в оставшейся жизни. Заводить новую семью поздно, как он считал. Да и что он мог предложить женщине, если бы и нашлась согласная выйти за него? Не говоря уж о детях, которые могут появиться. Он и Алене не смог ничего дать. Учебу ее будет оплачивать теперешний муж Татьяны. Нет, о вторичной женитьбе не может и быть речи. Он не хочет больше экспериментировать.

Да, он строил планы об организации рабочего движения. Но пока не нашел ни одного единомышленника. Что уж говорить о других, когда даже друзья убеждены, что идеи его – несбыточная утопия.

Иногда ему казалось, что он тонет в трясине и барахтанья его тщетны – болото жизни неминуемо засосет; и только неистребимый инстинкт самосохранения заставляет держаться на поверхности. Но, рано или поздно, он обязательно будет поглощен вонючей пучиной, - разве что чудо вытащит его оттуда.  И мысли о никчемности своего существования, о целесообразности одним ударом покончить счеты с жизнью все чаще одолевали его, особенно, когда он оставался один, или когда в муторные часы глубокого похмелья его терзали когти жестокого сплина. Возможно, поэтому он круто повернул у самого подъезда и направился к своему бывшему дому, надеясь, что Алена дома, не ушла на дискотеку или еще куда-нибудь – как девушке усидеть дома в такие часы?

Ему пришлось порядочно пройти по ночному городу. Во дворах играла музыка, слышались голоса и смех молодежи, заглушаемые порой ревом въезжающих и выезжающих машин и их разнообразных сигналов – то мелодичных, как квартирные звонки, то похожих на звук сирены полицейской машины, а то пронзительных и мощных, как свисток локомотива. Владимир автоматически ориентировался в темных закоулках, направляясь наикратчайшим путем к дому, где прожил столько счастливых лет.

Вот и сам дом, вот знакомый всеми настенными росписями подъезд, пара лестничных маршей и дверь. Владимир остановился перед ней, переводя дух, и к нему подкрались сомнения. Дома ли Алена, и одна ли она? А вдруг столкнется с Татьяной? В какой-то момент Владимир готов был развернуться и уйти, но взял себя в руки и позвонил.

Дверь неожиданно быстро открылась, как будто там только и ждали звонка. За порогом стоял незнакомый пожилой мужчина с лысой головой и в очках с толстенными линзами, которые сильно увеличивали глаза, так, что они казались глазами какого-то фантастического существа, впервые встретившегося с человеком, отчего так внимательно  рассматривают его. Зрелище этих гигантских глаз так заворожило Владимира, что он забыл поздороваться. Незнакомец догадался, кто перед ним, и без расспросов посторонился, давая пройти.

- Здравствуйте, - поздоровался он и представился, - Семен Игнатьевич Марков. А вы, значит, Владимир Михайлович Павлов? 

Семен Игнатьевич с ходу не понравился Владимиру, но он пожал его пухлую руку и ответил на приветствие. Затем представился:

- Владимир, просто Владимир.

В прихожую выглянула Татьяна. Она была, как всегда, когда ходила в доме, в халате, но только в новом, более роскошном и дорогом. Весь ее вид  отличался от прежнего - сиял лоском, в движениях и осанке появилась степенность. В глазах – высокомерие.

- А-а, ты? Чего надо? – неприязненно справилась она.

- Что, нельзя переступить порог собственной квартиры? – вызывающе взглянул на нее Владимир.

- Она давно уже не твоя, - отрезала Татьяна.

- Давайте не будем ссориться, – покровительственным тоном произнес Семен Игнатьевич и гостеприимно пригласил Владимира в гостиную. Татьяна, поджав губы, уплыла на кухню. Семен Игнатьевич жестом предложил Владимиру расположиться в кресле, усаживаясь сам в другом. Он убрал звук телевизора, и человек в белом халате на экране зашевелил губами беззвучно.

Марков ждал, что скажет гость, пока Владимир с интересом рассматривал изменившуюся обстановку квартиры. Вернулась Татьяна и демонстративно присела на подлокотник, положив руку на плечо своего теперешнего мужа. Владимир усмехнулся.

- Где Алена? – спросил он.

Татьяна презрительно фыркнула и отвела глаза. Ответил Семен Игнатьевич, раздражая своим тоном.

- Вы не беспокойтесь, она сейчас придет. Вы курите? – и он пододвинул к Владимиру пачку дорогих сигарет по столику, стоявшему между креслами.

- Спасибо, у меня свои, - сухо отказался Владимир. Потом задал первый пришедший на ум вопрос:

 - Вы работаете?

Татьяна вновь фыркнула над глупым, по ее мнению, вопросом.

- У меня свой магазин, супермаркет «Идиллия», - не без гордости сообщил Семен Игнатьевич, - Наверное, бывали?

- Нет, даже не слыхал о таком, - специально соврал Владимир и  посмеялся про себя реакции Татьяны, прошедшейся по нему уничтожающим взглядом.

- Вы не беспокойтесь, я не собираюсь здесь жить, - продолжал Семен Игнатьевич, - У меня своя квартира в центре. Четырехкомнатная. Мы с Татьяной решили оставить эту квартиру Алене.

- Вот как! Очень любезно с вашей стороны, – вложив всю иронию, на какую был способен, весь сарказм в эти слова, Владимир встал и поклонился, - Благодарю за доброту!

- Не паясничай! – подала голос Татьяна, - Благодаря Семену Игнатьевичу нам не придется ютиться в этой квартире. И благодаря ему же твоя дочь будет учиться в университете.

- Татьяна, не надо так, - заскромничал довольный похвалой Марков, - Как я понял, у Владимира Михайловича есть некоторые права на эту квартиру и хочу сказать, что не думаю покушаться на них.

И распорядился, с видом хозяина взглянув на Татьяну:                                                    

 - Знаешь что! Вскипяти-ка чайку, посидим с гостем и поговорим обо всем спокойно.

Татьяна нехотя встала, чтобы исполнить его просьбу, но Владимир отказался.

- Не нужно беспокойства. Я сыт, только что из кафе. Я не собираюсь предъявлять права на квартиру. Просто зашел повидаться с Аленой, узнать, все ли хорошо у нее.

- У нее все отлично. С отчимом ей повезло больше, чем с отцом, - сказала Татьяна.

- Татьяна, зачем ты так, – Семен Игнатьевич взглянул на нее с деланной укоризной, - Владимир Михайлович не виноват, что ему не повезло в жизни.

Владимира передернуло от этого замечания.

- Зато мне повезло в другом, - возразил Владимир.

- И в чем же? В том, что можешь бесконтрольно жрать водку? – съехидничала Татьяна.

- Во-первых, я избавлен от твоей ехидной мордочки, - бросил ей в лицо Владимир, а потом кивнул в сторону ее нового мужа, - А во-вторых, мне не придется каждый день лицезреть эту самодовольную рожу!

Бывшие супруги обменялись ненавидящими взглядами. Благодушие покинуло оскорбленного Семена Игнатьевича.

- Мало того, что вы неудачник, так еще и хам! – он засверкал  своими фантастическими глазами, - И я тоже счастлив, что не имею ничего общего с вами.

И он поднял руку с пультом и добавил звук телевизору, взвывшему голосом певца из какого-то клипа. Владимир встал и, не попрощавшись, покинул квартиру. В подъезде он столкнулся с Аленой.

- Папа! – радостно вскрикнула она, бросаясь на шею, - Здравствуй! Ты от нас? Что, мама не впустила?

- Нет, я сам ушел. Невыносимо находиться в обществе кретинов, упивающихся своим благополучием. Поздравляю с зачислением в университет! Татьяна говорит, что это благодаря твоему новому папе.

Радостное выражение на лице дочери погасло.

- Он мне не папа! – зазвеневшим голосом произнесла она, - Я от него не возьму ни копейки. У мамы своих денег хватает. И вообще, мы не будем теперь жить вместе. Мама перейдет к нему, а квартиру оставят мне. И я хочу, чтобы ты вернулся.

Взгляд Владимира потеплел.

- Спасибо, не надо, - отказался он, - Я уже привык один. К тому же Татьяна так развоняется, что нам обоим будет тошно.

- Мне будет скучно одной…

- Вряд ли тебе придется долго скучать, - улыбнулся Владимир, - Вон какой красавицей стала! И я не хочу быть тебе помехой.

- Ты никому не можешь быть помехой, папа!

- Уже был! Твоей матери, например…

- Прости ее, папа. Может еще пожалеет, что так поступила с тобой, что променяла тебя на дядю Семена. Я лично не выйду за такого, как он.

- Да? А за какого ты выйдешь?

- За такого как ты, папа!

- Ах ты, дочурочка - чурочка моя! – вспомнив, как обзывал ее в детские годы, растроганно пробормотал Владимир, - Спасибо! Оставайся всегда такой и никогда  не принимай философию обывателей.

- И ты держись, папа! – чуть не плача попросила Алена, - Помни, что у тебя есть я, и что ты мне нужен.

Тугой ком подкатил к горлу Владимира, и глаза предательски замокрели. Он резко отстранился от дочери и выбежал на улицу. Он шел, не разбирая дороги, и бормотал:

- Я не отчаиваюсь, дочка… я не отчаиваюсь. Я еще повоюю!

 

 

                                                                 10

 

Сколько б ни прошло лет, не забудется особая атмосфера первого  звонка. Наверное, нет человека, будь то ученик, родитель или учитель, кто не испытал бы в этот день особого волнения, кто, вдохнув аромат сотен цветов, не оказался  бы в плену  радостного возбуждения.

Наступил этот день, и Заманжол с женой и дочерью приехал в школу. Только он один, пожалуй, не улыбался и не смеялся беспричинно в этом, полном разряженным народом дворе. Все последние дни с его лица не сходила задумчивость, которую Балжан истолковывала по-своему – она знала, какие непростые отношения сложились у мужа с директрисой, и подозревала что в новом учебном году они вряд ли изменятся в лучшую сторону. Но она не знала, что Заманжол не доработает в этой школе даже до Нового года, тем более не могла предположить, что ко времени последнего звонка они будут жить врозь. Это все будет потом, а сейчас, ничего не подозревающие супруги, держа свою дочь за руки, вступили в школьный двор, гудящий сотнями голосов.

Оставив Амину на попечение жены, Заманжол пошел разыскивать свой класс, для которого предстоящий год был выпускным. Собрав своих учеников, он выстроил их в общий ряд, так как объявили построение. Ребята толкались и шумели, как первоклашки. Они без конца шутили со своим классным руководителем, не замечая его настроения.

Праздничное построение напомнило Заманжолу торжественную линейку при открытии того лагерного сезона, когда он впервые увидел Алтынай. Да, нет теперь пионерских галстуков, алой кровью разливавшихся на белых блузках, так шедших некоторым ученицам…

Заманжолом овладело ощущение, что Алтынай здесь, что она где-то рядом и обязательно подойдет, тронет за руку и улыбнется своей незабываемой улыбкой. Он с трепетом оборачивался всякий раз, когда его кто-нибудь задевал ненароком; и сердце ныло разочарованно, оттого, что это не она, не его юная Алтынай.

Заманжол заметил юношу и девушку, стоявших рядышком. «Это новенькие, - отметил мысленно он, - Наверное, брат и сестра». Он так подумал, потому что новенькие старательно держались вместе, и Заманжол находил в них неуловимое сходство. После линейки он познакомился с ними, они сели за одну парту. Оказалось, что он ошибся – Шокан и Анара не были братом и сестрой, но они перевелись из одной школы. Заманжол узнал  потом, что гороно разрешил перевод по просьбе их родителей, - те мотивировали свою просьбу тем, что не нашли общего языка с руководством прежней школы. И печально усмехнулся – можно ли найти этот общий язык с Дарьей Тирановой?

Директриса вызвала Заманжола к себе и предупредила, чтобы он был внимательным к новеньким и чтобы сразу  доложил, если те не будут вести себя должным образом.

- Присматривай за ними в оба! – добавила она, напустив на себя побольше строгости, - Ты понял меня?

Она ко всем подчиненным обращается на «ты», это для нее в порядке вещей. Ее пренебрежительное тыканье всякий раз коробит Заманжола, и он так и не смог привыкнуть к такому обращению. Это вульгарная фамильярность часто становится причиной его резкой  реакции на слова начальницы, реакции, всегда приводящей к конфликту. А в этот раз Заманжол отреагировал особенно резко.

- Нет, не понял! – отрубил он, - Я что, по-вашему, должен шпионить за ними?

- Почему ты вечно выделываешься, а? – попыталась урезонить его присутствовавшая тут Бота Хасеновна,  - Кто просит тебя шпионить? Вообще было произнесено это слово?

- Есть немало слов, с помощью которых можно дать понять, о чем идет  речь. Тебе это должно быть известно, ведь ты преподаешь словесность, - отшил ее Заманжол.

- Да с ним невозможно разговаривать! – возмутилась Тиранова, - Дело кончится тем, что я поставлю вопрос ребром – либо я буду работать в этой школе, либо он! Пусть решает гороно, кто им больше нужен.

- Я всегда считал, что нужен детям, а не гороно, - едко заметил Заманжол, - Остается только пожалеть вас, раз в вас нуждаются только чиновники.

- Да?! Хорошо, я передам твои слова этим чиновникам. Там очень им обрадуются, - пригрозила директриса.

- Делайте, что хотите, Дарья Захаровна. Стучать вам не впервой. Для меня главное – быть нужным нашим ученикам. И чтобы они не сомневались в моей порядочности.

- Да ради бога, Заманжол! Кто покушается на твою порядочность? Мы хотим, чтобы ты отнесся внимательнее к новеньким, ведь мы не знаем, что это за люди. Почему они перевелись к нам? Согласись, это вызывает подозрение, - затараторила завуч.

- Нет, не соглашусь! – осадил ее Заманжол, - Я никогда не отношусь к ученикам с подозрением. Наоборот, добиваюсь взаимного доверия. Мне неинтересно, что у них там произошло. Здесь они должны чувствовать себя  равными среди равных.

- Скажи Заманжол, зачем нужен директор, если учителя не будут выполнять ее поручений? Ты не ставишь нас с Ботой ни в грош! Для чего тогда мы здесь? –  Тиранова еле сдерживалась, чтобы не сорваться на крик.

Заманжол хмыкнул.

- Дарья Захаровна, вы – администратор. Вот и решайте административные задачи, а не организовывайте слежку за каждым учеником. А Бота Хасеновна должна заботится о правильной постановке учебного процесса, а не насаждать подозрительность. Если вам непонятны ваши обязанности, то зачем беретесь за них?

Директриса побагровела.

- Да он просто издевается над нами! – взвизгнула она, - Он нагло смеется… нам в лицо!

Потом добавила, сжигая непокорного учителя огнем ненависти в своих блеклых глазах:

- Обижайся – не обижайся, но на первом же педсовете я поставлю вопрос о лишении тебя классного руководства.

- Воля ваша, - пожал плечами Заманжол, - Если вы о тех деньгах, что я получаю за классное руководство, то знайте – меня вы этим не испугаете. Для своих учеников я все равно останусь классным руководителем. И вы не сможете запретить общаться с ними. Что вы еще хотели сказать? – он постучал пальцем по часам, - Мне пора на урок.

- Вижу – ты сейчас ничего не боишься. Но когда я выставлю тебя из школы, прошу не бегать за мной с запоздалым раскаянием. Подумай, пока еще есть время, - бессильно пристукивая костяшками пальцев по столу пригрозила Тиранова.

- Избави меня бог от такой участи! – воскликнул насмешливо Заманжол, покидая  кабинет. Забежал в учительскую за журналом и встретился с напряженным взглядом Балжан. Она догадалась по его лицу, что опять между ним и Дарьей Захаровной произошла стычка. Заманжол уловил укоризну в ее взгляде. Балжан хотела что-то сказать, но не успела –  Заманжол схватил журнал и поспешил на урок.

Как всегда звонок не утихомирил класса. Он гудел от голосов. Кто-то прохаживался в проходе между партами, кто-то заливисто смеялся. Но при появлении Заманжола возня и шум прекратились, и прохаживающиеся заняли свои места.

Заманжол замер на секунду за своим столом и с высоты своего  роста оглядел стоящий класс. Кивнув, усадил детей и сел сам. Он отметил про себя, что новенькие по-прежнему вместе и сидят за самой дальней партой. Заманжол понимал их стремление уединиться, укрыться от любопытных глаз, и, чтобы приободрить,  улыбнулся им. Анара ответила лучезарной улыбкой, и Заманжол только теперь понял, как она красива. Красота некоторых женщин проявляется только тогда, когда они улыбаются. Шокан нахмурился и ревниво одернул соседку.

Заманжол Ахметович не мешкая перешел к теме урока. Ученики хорошо усвоили его золотое правило; он сумел внушить им уважение ко времени, и они никогда не растрачивали его на всякие кривляния, на ненужные и бестолковые вопросы, на пустые препирательства с учителем, которого уважали за открытость и искренность, за равноправие между ними, за его неограниченный кругозор и эрудицию, просто за обаяние, заставляющее расположить к себе самого отчаянного сорвиголову. Импонировало еще одно качество этого учителя – при почти поголовной подозрительности, насаждавшейся в школе Дарьей Тирановой и ее «шестеркой», как давно окрестили Боту Хасеновну школьные остряки, он одаривал каждого абсолютным доверием, которое трудно было не оправдать. И общественное мнение учеников бдительно стояло на страже авторитета любимого учителя, и никто не смел ему пакостить. Но таких и не находилось. Даже самый трудный ученик отзывался на  уважение к себе и доверие, и старался ответить тем же.

На этот раз темой урока была наследственность. Заманжол Ахметович рассказал о генетическом материале, хромосомах и механизме наследования. Об опытах монаха Менделя, о печальной участи советских генетиков в сталинские времена. Закончив объяснять, задал обычный вопрос:

- Вопросы есть? Кому что не ясно?

Руку поднял Азамат, любивший задавать каверзные вопросы. Частенько он вгонял в краску молоденьких учительниц и практиканток своими неожиданными замечаниями. Конечно, этот «номер» не проходил у Заманжола Ахметовича, который спокойно отвечал на любой вопрос.

Вопрос Азамата только косвенно касался темы урока, и учитель мог бы отмахнуться от него. Не позволяя ученикам увести себя от обсуждаемой темы, он, тем не менее, старался ответить на все вопросы, возникающие на уроке. Если не было времени, он предлагал остаться после уроков, и, как правило, оставался весь класс, и ответ на вопрос превращался в увлекательный диспут на разнообразнейшие «жизненные» темы. Заманжол Ахметович разъяснял, что мог разъяснить, но, если чего не знал, честно признавался, что не знает, и ученики с пониманием это признание принимали. Итак, Азамат задал вопрос:

- Вы сказали, что в формировании генетического материала зародыша участвует генетический материал обоих родителей. Это понятно. Понятно и то, что материал этот содержится в половых клетках мужчины и женщины. Но каким образом половые клетки мужчины попадают к половым клеткам женщины? Вот что интересно! И почему все стыдятся говорить об этом?

Азамат оправдал напряженное ожидание класса. Ученики задвигались, зашушукались, захихикали. Заманжол Ахметович кивнул, и Азамат, довольный произведенным эффектом, сел, оглянувшись многозначительно на новенькую. Анара оценила его «выступление» и одарила своей красивой улыбкой, и вновь Шокан одернул ее и сердито что-то зашептал. Внимание класса сосредоточилось на учителе. Ученики ждали, как он ответит на щекотливый вопрос.

- Нет, и не может быть ничего стыдного во взаимоотношениях полов, - заговорил ровным голосом Заманжол Ахметович, - В силу некоторых соображений многие народы издревле рассматривали секс как греховное действо, но мы с вами просвещенные люди и понимаем, что эти взаимоотношения жизненно важны и человечество никогда не откажется от них.

- Нет, и не может быть ничего стыдного в человеческом естестве, в устройстве и функционировании его организма. Я отвечу на вопрос Азамата, но уверен, - здесь нет никого, кто бы не знал, как происходит оплодотворение. Народ сейчас просвещенный. Для сравнения скажу, что в вашем возрасте я серьезно полагал, что дети появляются в результате поцелуя.

Ученики засмеялись.

- Да-да! – продолжал их учитель, улыбаясь, - А все потому, что в советских фильмах влюбленные  целовались, после чего  у них появлялся ребенок. Создатели фильма надеялись, что зрителям понятно, что происходит с героями после поцелуя. Но я-то не знал! И считал поцелуй прямой причиной появления детей.

Такие искренние признания способствовали возникновению доверительных отношений между ним и учениками; Заманжол Ахметович заметил, что новенькие смотрят на него уже с интересом.

- Я несколько отвлекся, - продолжал он, успокоив расшумевшийся класс, - Так вот, половые клетки мужчины – сперматозоиды…

И он спокойным, ровным голосом рассказал обо всем, что интересовало Азамата, а потом закончил так:

- Вот и все. Весь этот процесс естественен и необходим. И ничего стыдного или порочного в половом акте нет, если речь не идет об извращениях. Половой акт необходим людям так же, как, например, прием пищи.

- А почему тогда сексом занимаются скрытно? – спросил кто-то с места.

- В ходе исторического развития у многих народов выработалось табу на публичное проявление чувств и половых взаимоотношений. Причина этого, по-моему, в том, что человек, как только осознал себя разумным существом, старался как-то отгородиться, дистанцироваться от животных, совокупляющихся открыто.

Во второй половине двадцатого века в западных странах произошла сексуальная революция. Ну, и у нас в последние десятилетия. Секс стал темой дискуссий в обществе. Есть люди, ратующие за внедрение публичного секса. Я считаю, что делать этого нельзя.

- А почему? – спросила Катя, симпатичная, но немного тяжеловесная ученица – Раз получается, что секс то же, что и прием пищи.

- Катерина! – воскликнул Азамат, - Ты что, хочешь публичного секса? А с кем, если не секрет?

Класс опять оживился.

- Пошел ты! – огрызнулась Катя, - Уж точно не с тобой!

- Ребята, прекратите! – призвал к порядку Заманжол Ахметович, - Задали вопрос – слушайте. Я думаю, занятие сексом прилюдно не принесло бы вреда, если к нему отнестись спокойно, как, например, в столовой мы смотрим, как люди едят. Но, большинство к этому не готово, и если сейчас утвердить такую практику, то многие воспримут ее как сигнал к сексуальной вседозволенности и распущенности. Последствия могут быть непредсказуемыми. И потом, ведь нет необходимости, жизненной необходимости совершать открыто половой акт. Пока что человечество успешно размножается, не выставляя напоказ то, как оно это делает. Да и для нормального оплодотворения оптимальной является все же интимная обстановка, когда партнеры не чувствуют никакого напряжения. В идеале секс – проявление любви, неотъемлемая часть взаимоотношений любящих, их тайна. Так почему нужно посвящать в нее посторонних? И нельзя опошлять такие серьезные, святые вещи! Нельзя превращать в забаву, в развлечение. Секс – это таинство, и совершать это таинство публично – по меньшей мере  глупо.

Люди всегда упрощают жизнь, стремятся все разложить по полочкам, расчленив нерасчленимое. Вот это любовь, чистая, возвышенная, воспетая поэтами, а это – плотская, греховная, грязная, иначе говоря, секс. Но, жизнь все же другая. И настоящая любовь – сложная взаимосвязь возвышенных чувств и плотских утех. Платоническая любовь без секса неполноценна. Ведь даже любовь между родителями и детьми сопровождается взаимными ласками. А уж между мужчиной и женщиной подавно!

У Джека Лондона есть  рассказ, в котором приводится  история о супругах, решивших не приземлять свою любовь сексом, чтобы сохранить чистоту и свежесть своих чувств. Они уговорились не прикасаться друг к другу и постоянно сгорали от желания, а ничего не подозревавшие друзья восхищались ими, видя в их ежеминутном взаимном стремлении Великую Любовь.

Но, закончилось все трагедией - в одно несчастное утро супруги взглянули друг на друга, и поняли, что стали чужими. Любовь их умерла, «перегорела» без «топлива» секса, без подпитки взаимными ласками. Муж умер спустя несколько дней, не вынеся  мук безлюбовья. Вот так!

Ученики внимательно слушали своего учителя. Заманжол смотрел в ясные и светлые глаза, говорившие о том, что они все поняли и всему поверили. Вот приглушенные грустным рассказом, но готовые в любой момент взорваться озорством глаза Азамата; вот темные-темные вишенки зрачков Алтыншаш; вот вечно хмурый взгляд тезки – Заманжола Жандосова; вот неистребимым весельем затопляют класс лучистые глаза Сауле. Наташа, как обычно, глядит в окно, но Заманжол Ахметович знает – она не пропустила ни одного слова и все запомнила.

Шокан и Анара часто переглядываются. Заманжолу уже ясно, что они – влюбленные. Взгляд Анары словно говорит: «Нет, мы не допустим, чтобы такое с нами случилось. Правда, Шокан?» И глаза Шокана подтверждают: «Конечно! Я буду всегда любить тебя! Я буду любить тебя по-настоящему!»

 

                                                                11

 

Роман Павловский сидел в своей собственной частной темнице. Да-да, в подвале старинного дворца, купленного еще его отцом, Владимиром Михайловичем, имелась небольшая тюрьма с несколькими камерами и… с комнатой пыток. Бывали в прежние смутные времена враги у основателя компании «Надеждинский морской порт», и некоторые пытались совать ему палки в колеса, всякого рода саботажники и диверсанты, и  ему приходилось самолично допрашивать этих деятелей, мешавших ему строить порт. Приходилось и ломать их, истязая в камере пыток, чтобы выбить нужное признание или для того, чтобы заставить выступить с публичными свидетельствами против своих нанимателей-хозяев, которые не могли спокойно смотреть на успехи бизнесмена-пришельца. Всякое бывало прежде, что ж теперь о том вспоминать…

Роман же Владимирович, как цивилизованный человек, воспитанный в демократическом духе, не пользовался этой темницей, хотя по его указу подвал и все его помещения всегда поддерживались в хорошем состоянии. Бывало, что и он велел доставить в камеру пыток какого-нибудь ретивого журналистишку, который, отрабатывая заказ конкурентов, не давал нормально жить и трудиться. Чтобы постращать, просто постращать. Пребывание в мрачных казематах, вид крючьев, цепей и щипцов для дробления костей действовал безотказно, и бедный работник пера сдавал своих нанимателей, и у него навсегда отбивалась охота писать грязные пасквили в адрес Романа Владимировича и его компании.

Зятя доставили прямо в комнату пыток, где его уже ждал грозный тесть. Том был бледен, как смерть. Его руки за спиной были в наручниках. Он с ужасом разглядывал ржавые крюки и цепи, нависавшие над ним, бросал быстрые взгляды на запыленные полки с рядами щипцов разной величины  и булавок для подноготных пыток. Его лицо покрылось крупными каплями пота, и Роман Владимирович видел, как трясутся у него поджилки.

- Что ж ты, засранец, так трясешься? – сказал он насмешливо, подходя вплотную к зятю, - Или страшно стало?

- Р-роман В-владимирович, я… я ничего не понимаю... – залепетал Том, - Что это все значит? Что это за помещение?

У бедного Тома бегали глаза, он поминутно оглядывался на массивную железную дверь, за которым скрылся Алексей Борн со своими помощниками, доставившие его в это страшное подземелье. Он изо всех сил старался сохранить спокойствие, но самообладание покинуло его, как только он вошел сюда.

- Это камера пыток, - отвечал Павловский и, поддев крюком за наручники на запястьях зятя, взялся за рычаг лебедки, - Сейчас я буду тебя пытать.

- З-за что, Роман Владимирович? Или это шу-шутка… т-такая? – Том с ужасом смотрел на цепь, которая с ржавым хрустом пошла вверх, задирая руки за спиной.

- Ты когда-нибудь видел, чтобы я шутил? Нет, Том, я буду тебя пытать. Первым делом вздерну на дыбу, а потом примусь дробить кости вот этими щипцами.

И он взял в руки самые большие щипцы и подошел к зятю, который стоял теперь в нелепой позе, весь изогнувшись, навытяжку на цыпочках.

 - Не скажешь, кто надоумил отравить меня – значит, придется дробить твои кости, одну за другой, одну за другой!

- Да вы что, Роман Владимирович! С чего вы взяли, что я мог вас отравить? Кто вам сказал такую чушь?

- Никто. Я сам знаю. И даже знаю, что ты мне подсыпал. Препарат икс. Слыхал о таком?

Том при этих словах покачнулся. Свет в его глазах померк, и если б он не был подвешен, то наверняка бы упал. Он-то знал все об этом препарате. «Как же старый хрыч узнал обо всем, - лихорадочно думал он, - Надя? Не может быть! Ведь это ее идея, это она решила избавиться от старика. Но что же теперь делать – он обо всем знает. Неужели Надя решила сдать меня? Да, да, по всему это так. Шлюха! Хочет сойтись с этим Крымовым. Тоже сволочь… та еще! Не иначе, что это он надоумил ее убить сразу двух зайцев – отца и мужа. Но нет, я выгораживать вас не стану!»

И он затараторил, захлебываясь и сбиваясь на каждом слове:

- Простите меня,  Роман Владимирович, не губите зря. Я виноват перед вами, да, но главная вина не на мне. Меня заставили! Это все Надя, Надежда… она. Она и… этот Юрий Крымов. Я лишь передал им препарат, я даже толком и не знал, для чего он им, я думал… думал, что они хотят отравить… хотят отравить… кого-то другого, не вас, разве я бы посмел… если б знал… если б знал, кого они собираются… вот…

Павловский остановился перед зятем. Так вот оно что! Все же это дочь его отравила. В груди у старик похолодело и он произнес следующие слова не очень уверенно.

- Не оправдывайся! И не лги! Мне все ведомо – ты отлично знал, против кого замышляется подлое убийство. И ты лжешь – Крымов не пойдет на такое дело. С какой стати! Ты, верно, считаешь, что я уже выжил из ума? А вот насчет Нади… это возможно, в это я могу поверить. Но это ещё нужно проверить.

И он вызвал Алексея Борна нажатием специальной кнопки вызова охраны.

- Доставь сюда Надежду. Да поживей!

Алексей молча козырнул и, оставив одного мордоворота за порогом комнаты пыток, пошел добывать дочь своего хозяина. И пока его не было, Том униженно ползал у ног своего тестя, вымаливая прощение, валя все на свою жену, - тесть милостиво снял его с крюка.

«Эх, Надя, Надюха, Надежда! – сокрушался про себя Роман Владимирович, - Что ты наделала! Неужели жажда власти может заслонить все? Все, что я для тебя сделал. Или и ты оказалась орудием в чьих-то руках? Но в чьих? Нет, Крымов не пойдет на такое дело, и, во всяком случае, он не пойдет на сговор с тобой, уж я это знаю. Но кто же тогда? Или никого нет, и ты пошла на убийство собственного отца по своей инициативе? Зачем? Разве мало было богатства и власти у тебя? Понимаю, ты спешила утвердиться законно на престоле компании. Тебя не устраивало, что ты правила от моего имени. Но, рано или поздно я бы умер – не Кощей же я Бессмертный! Неужели нельзя было потерпеть! Да, я бывал несправедлив к тебе, иногда. Бывало всякое… но я никогда не забывал, что ты – моя дочь, моя кровиночка! Как ты-то могла забыть, забыть, что я тебя породил?»

То ли старость, то ли приближение смерти так подействовали на старика – взгляд его затуманился, и он почувствовал на щеках горячие дорожки от слез. Роман Владимирович спохватился, сконфуженно отер лицо и, вздохнув, выпрямился. Он вернулся на свое место во главе стола с орудиями пыток, бормоча:

- Но, ты сделала то, что сделала, и теперь не обессудь. Вы со своим муженьком очень пожалеете о совершенной глупости.

Том продолжал скулить, ползая по полу, а Павловский стал обдумывать дальнейшие действия. Первым делом переписать завещание. Сделать это нужно немедленно.

Он по мобильному телефону распорядился разыскать душеприказчика, в присутствии которого должен уничтожить старое и составить новое завещание. Роман Владимирович задумался над содержанием будущего документа.

«Кому завещать компанию, кому передать контрольный пакет акций?» – эта мысль занимала теперь старика. Он еще не придумал достойной кары для дочери и зятя, но ясно, что ей уже не быть наследницей. Пусть скажет спасибо, что останется в живых, зять – тот уже мысленно приговорен к «вышке». Ребята Алексея Борна без колебаний утопят в канализации дворца любого по его приказу. И спустят труп в океан. Да, это так, в этом старик не сомневается. Он еще имеет власть над ними, да и денег он на это дело не пожалеет. Никто и не узнает, куда делся бывший выпускник медицинского колледжа. А если и пронюхают что-то эти вездесущие журналисты, так ведь обреченному старику все равно – он скоро умрет. «Не бери на душу грех», - сказал Демидов. Разве мстить за себя грех?

Павловский вздохнул. Ладно, он еще подумает, что делать с зятем и дочерью. В конце концов, он имеет полное право сделать их нищими. И он так и поступит. Наверное, нельзя придумать кары жесточе – после всего, что они имели, что их ожидало в близком будущем, оставить без наследства. Но, кому же передать компанию? Да, он не забыл о внуках. Но они еще несмышленыши. И пока они вырастут, нужен будет кто-то, кто будет заботиться о процветании компании. Кто? Самая подходящая кандидатура – это  Кантемир Шейхов.

Конечно, Шейхов достойный кандидат. Но где гарантия, что этот своенравный и умный человек не приберет к рукам все достояние после смерти Павловского? Кто сможет противостоять ему? Малые детки? У Нади теперь не будет никаких прав, самое большее, что ей светит – это мизерная пожизненная пенсия.

Роман Владимирович крякнул, брезгливо отпихнул ногой наседавшего Тома, и уселся поудобнее на грубой скамье. «Сейчас кстати был бы кто-нибудь из родственников», - подумал он, и ему вспомнились последние слова умирающего отца.

«Роман, разыщи свою мать, - сказал он тогда, - Она была беременной, когда мы с тобой покидали Россию. Ты обязательно должен отыскать брата или сестру, если уж матери нет в живых».

«Нет, может рано еще ставить крест на Павловских, - подумал старик, - Нужно связаться с Бестужевым». И он начал набирать нужный номер на мобильном телефоне.

- Я сейчас в Казахстане, - сообщил Бестужев, -  Это одна из бывших колоний России. По моим данным, ваш брат приехал сюда по комсомольской путевке. Здесь он женился и у него родился сын. Правда, он в архивных документах значится под другой фамилией. Он тут Павлов. Видимо, ваша матушка поменяла фамилию после вашего отъезда по вполне понятным причинам. Но я уверен, что это ваш брат. Пока что известно только это. И я надеюсь не сегодня-завтра разыскать вашего брата или племянника.

- Молодец! – не удержался от похвалы Роман Владимирович, - Спасибо! Обрадовал старика. И знай, - я утраиваю награду. Только нужно, чтобы не далее, чем через две недели мой брат и племянник были доставлены сюда. У меня нет времени, так что поторопись. Понятно?

- Понятно! – ответил с готовностью Анатолий Васильевич. А сам подумал: «Ничего себе! Две недели! О чем он думает?»

- Это все, - сказал правитель и, отключив сотку, положил на стол перед собой. Он довольно потер руки. Значит, брат выжил. Более того, у него есть сын. Значит,  династия Павловских продолжится. Теперь нужно так переписать завещание, чтобы все, чем он владеет, перешло брату и его сыну.

К тому времени, когда доложили о прибытии дочери, Роман Владимирович уже набросал в уме текст нового завещания.

 

                                                              12

 

В жизни наступает переломный момент, который требует от человека сделать выбор, решить, какой избрать путь. Кто прошел через это, знает, как нелегко дается такой выбор. В отличие от героя сказки, который из трех возможных путей выбирает самый гибельный, как обещает надпись на камне у развилки дорог, но этот путь почему-то приводит к триумфу, в реальной жизни выбор приходится делать между путями, одинаково приводящим к существенным потерям. Перед таким выбором оказался и Бекхан Кадиев после разговора с женой и дочерью. Хоть сын и промолчал, Бекхан не чувствовал поддержки с его стороны.

Бекхан перешел в спальню, но спать он в эту ночь не смог. Мысли, беспрестанно сменяясь, не давали отойти ко сну. Нахлынули воспоминания о годах детства. Бекхан всегда помнил слова родителей о чести, достоинстве, порядочности, о доброте и милосердии; об уважении к людям, о необходимости жить своим трудом. Он думал: «Отец, неужели ты не был прав, и я зря мучаю себя и  своих домашних, тщетно пытаясь обеспечить их,  оставаясь при этом честным и порядочным?»

Родители рассказывали, как трудно они жили, особенно до его рождения; растили восьмерых  детей, работая от зари до зари ради трудодней, на которые жили впроголодь. Только ко второй половине шестидесятых жизнь их более-менее наладилась. Отец был способным специалистом, но из-за своей принципиальности так и не вырос выше главного бухгалтера совхоза. Бекхан очень уважал своих родителей, хотя их отношения нельзя было назвать идиллическими. Всякое бывало, но он до сих пор руководствовался примером отца и матери – честных тружеников, не укравших и копейки, ни у людей, ни у государства, не совершивших ни одного бесчестного поступка, ни разу не уронивших своего достоинства ни перед кем.

Теперь, и Майра, и Зайра пытались внушить ему, что его родители не были правы. И окружающая действительность подтверждала их слова. Конечно, Майра по-своему права, жестко, даже жестоко ставя ультиматум перед ним. Ее мало интересует, каким образом он будет действовать, для нее важен конечный результат. Она-то не мучает себя подобными размышлениями, она давно решила для себя, что честные люди – просто дураки. Она требовала, чтобы Бекхан занялся каким-нибудь делом – бизнесом или коммерцией. Но Бекхан не понаслышке знал, что творится в тех сферах, где крутятся большие деньги.

Еще по приезду в город он пробовал себя в коммерции, но потерпел фиаско. А все потому, что не захотел гнуться перед сомнительными субъектами, паразитирующими на «крышевании», наживающимися на посредничестве. Ему еще повезло, он легко отделался – просто обанкротился, весь товар и капитал пошли на уплату неустоек и штрафных процентов. Теперь он знал, что дорога в те сферы ему заказана. Ситуация за эти годы изменилась, все ниши заняты, а у него нет ни денег, ни связей, чтобы кого-то потеснить.

Что ему остается? Сделать какую-нибудь карьеру. Но как? У него нет образования, нет диплома, нет поддержки. Впервые Бекхан пожалел о своем отказе после армии поступить в вуз, в который предлагал определить по блату его зять. Да, тогда ему это не было нужно, тогда он решил посвятить свою жизнь сельскому хозяйству, земледелию, механизаторству. Знал бы он тогда, что наступят времена, и земледелец не сможет прокормить семью!

Но что же придумать? Как решить эту сверхзадачу? Опять перед его мысленным взором возникло злое и решительное лицо Майры, в ушах раздались ее угрожающие слова. Бекхан знал, что если она на что-нибудь решается, то идет до конца.

Несмотря на разочарование в жене и детях, Бекхан не допускал и мысли о разводе. Он злился, возмущался про себя тем, что они посмели поставить его в такое положение, в приступе отчаяния и обиды порывался покинуть дом и уйти, куда глаза глядят. Но он понимал, что это несерьезно, что это недостойно мужчины.

Наконец, где-то под утро, он пришел к выводу, что нужно еще раз поговорить с Майрой, убедить ее. Сказать, что она требует от него невозможного, сказать, что бесчеловечно так поступать с ним. Эта мысль немного успокоила, и он заснул.

Ему показалось, что он только на миг смежил веки, когда Майра растолкала его. Недовольно взглянув на нее, он натолкнулся на ее хмурый взгляд.

- Вставай, уже восемь, - холодно бросила она.

Бекхан хотел отмахнуться от нее, но вспомнил о своем решении и примирительно улыбнулся. Майра не изменила выражения лица. Бекхан сел и взялся за ее руку, но она отстранилась.

- Майра, не сердись, - попросил он, - Сядь и выслушай меня. Нам нужно серьезно поговорить.

- О чем? Я сыта по горло твоими разговорами, не хочу слышать больше ни слова. Все, что было нужно, я сказала вчера. Чего переливать из пустого в порожнее?

- Но ты все же выслушай меня. Я всю ночь не спал, все думал. Ты не должна так со мной поступать. Это жестоко.

- Жизнь такая стала.

- Жизнь может быть любой, но люди не должны ожесточаться. Давай останемся людьми, знаю, это трудно, но мы ведь муж и жена и не должны бросать друг друга в трудную минуту.

- Почему? Сейчас все так делают. Не мы первые, не мы последние. Чем я хуже других женщин? Например, Татьяны? Она правильно поступила - чем тащить, лучше отделаться от лишней обузы.

- Но я не обуза!

- Обуза! Ты можешь говорить, что угодно, но я уже все сказала. Я не собираюсь спорить с тобой. Мне некогда. Я ухожу на работу, а когда вернусь, ты скажешь, что собираешься делать. Тогда и я скажу, что с тобой делать.

Этим каламбуром Майра прекратила разговор и вышла. Бекхан вздохнул обреченно и начал одеваться.

- Что делать? Что же делать? – этот вопрос вновь всплыл и неотступно следовал за ним везде. Он пил чай в одиночестве. После чая он кружил по комнатам, как потерянный. Наконец он остановился перед портретами отца и матери.

- Вот так, папа! – зашептал он, - Вы жили в тяжелые времена, но тебе было легче - маме и в голову не могло придти ставить тебе ультиматум. Да, вам было намного проще.

Оставаться дома он больше не мог, поэтому отправился в город. Он долго слонялся по улицам, размышляя над своей задачей.  Не придумав ничего путного, он отправился искать биржу труда, расспрашивая прохожих, но по ошибке набрел на офис какой-то фирмы. Только он собрался продолжить путь, как заметил небольшой щит с крупным заголовком:

 

                                                         ВАКАНСИИ

 

Бекхан узнал, что строительной фирме «Мотивация», у офиса которого он оказался, требуется начальник охраны. Ниже шли требования к претенденту  – обычный набор – специальное образование, высшее или среднее, опыт работы, лицензия и т.д. Бекхан отвернулся от щита и уже хотел отправиться  восвояси, но что-то удержало его. В глубине сознания возникла неясная идея, смутная мысль, говорившая, что нужно предпринять что-то, не характерное для него; поступить не так, как он привык поступать. Ему вспомнились слова дочери, сказанные накануне: «Почему не используешь свой ум? Свои способности? Все боишься замараться…»

« Значит, нужно попытаться решить эту проблему, применив свой ум и не боясь замараться», - сказал себе Бекхан и, войдя в  вестибюль, сел на скамью под развесистым фикусом. Он сидел, незаметный в своем убежище и спокойно думал, перебирая варианты решения возникшей перед ним задачи. Спустя некоторое время он решительно поднялся и, прохаживаясь по вестибюлю, стал украдкой  вглядываться в лица входящих и выходящих, словно искал знакомого.

Он остановил свой выбор на молодом человеке с  плутоватой улыбкой. Молодой человек спешил к выходу.  Бекхан последовал за ним и окликнул, как только они оказались снаружи.

- Братишка! Можно тебя на пару слов?

 Тот оглянулся и остановился в нерешительности, сомневаясь, к нему ли адресуется Бекхан.

- Здравствуй, - поздоровался с ним Бекхан, - Как тебя зовут?

- Аскар, - представился парень.

- Ты здесь работаешь?

- Да, а что?

- Ничего особенного, - поспешил успокоить парня Бекхан, - Нам нужно поговорить. Не беспокойся, ничего серьезного, так, навести кое-какие справки.

Бекхан пожал руку Аскару и указал на кафе напротив.

- Пойдем в кафе, посидим, побалакаем. Выпьем чего-нибудь, я угощаю, - предложил он.

Аскар взглянул недоверчиво, стараясь догадаться, кто перед ним и что этому человеку надо.

- Да ты не бойся, я не из налоговой. И не из финпола. У меня несколько пустячных вопросов, - мягко продолжал Бекхан и располагающе улыбнулся. Он постарался вложить все свое обаяние в эту улыбку, и кажется, это ему удалось. Аскар сменил подозрительность в глазах на лукавые искорки.

- Вообще-то мне некогда, - сказал он, - Но… но, если недолго, то так и быть, посидим, почему и нет?

 

Бекхан заказал  водку и легкую закуску.

- Что вас интересует? – спросил Аскар после того, как они пропустили по стаканчику.

- Фирма ваша частная?

- Да.

- Кому она принадлежит?

- Владелец, он же ее президент, - Владимир Иванович Ким, - как на допросе отчеканил Аскар и замолк, скосив глаза на графин.

Бекхан понял намек и наполнил стаканы. Они выпили и закусили. Бекхан пододвинул к Аскару сигареты, но тот отказался, сказав, что не курит. Бекхан с удовлетворением отметил, что собеседник его – большой любитель выпить. Он снова разлил водку.

- А фирма богатая? – продолжал он свой «допрос».

- Да,  крупная фирма, - невпопад ответил Аскар и выпил. Бекхан подлил.

«На такого не напасешься выпивки!» – подумал он и точно – Аскар не дал водке долго оставаться в стакане. Он опрокинул ее в себя, крякнув от удовольствия, и захрустел аппетитно огурцами. Бекхан помедлил с наполнением его посуды и, улыбнувшись, задал еще один вопрос:

- Что за человек этот Владимир Иванович Ким?

- Между прочим, хороший человек, простой мужик, - похвалил президента фирмы Аскар. Щеки его разрумянились, и глаза еще больше заблестели. Он  не стал дожидаться, когда Бекхан нальет, и сам наполнил стаканы, да так щедро, словно это он угощал, а не наоборот.

«А он не дурак выпить на халяву!» – мысленно отметил Бекхан, следя, как легко управился Аскар с переполненным стаканом.

- А давно он является владельцем фирмы?

- Владимир Иванович работал еще в СМП директором и вот, раскрутился. Но мужик он простой, одевается просто, ездит на «Волге», с нами всегда вежлив, не хамит. Зарплату платит вовремя – чего еще надо? Только делами в фирме больше ворочает его зам – Рахат Аскеров.

В этом месте Аскар понизил голос.

- Этому сам черт не брат, - продолжал он почти шепотом, наклонившись к Бекхану, - Говорят, он связан с братвой, короче, мафиози. Но, я вам этого не говорил. Владимир Иванович не вмешивается в текущие дела, а вот дочь его, Виолетта Владимировна, пытается прибрать к рукам фирму. Но против Рахата… (в этом месте он прищелкнул пальцами) против него у нее кишка тонка.

С этими словами Аскар откинулся на спинку стула. Графин опустел и  уже не интересовал его, - видимо Аскар из тех, кто успокаивается, лишь уничтожив всю выпивку. И теперь ему хотелось просто поболтать, видимо, это была его вторая страсть после спиртного. Впрочем, многие мужчины пьют словно бы для того, чтобы развязать себе языки.

- Дочь, говоришь? – заинтересовался Бекхан, - Сколько ей лет? Замужем? И кем она работает?

- Она вообще-то еще студентка, заканчивает университет. Но работает у нас архитектором. Нет, не главным. Говорят, она способная, и как только получит диплом, папаша сделает ее главным архитектором.

- Вот как. Так она замужем?

- Нет. У нее нет даже жениха, хотя многие увиваются вокруг. Говорят, что она ни с кем не встречается. Я ее плохо знаю, но она – девушка с характером. Например, мне известно, что она не ладит с мачехой.

- У нее нет матери?

- Есть. Говорят, живет где-то в деревне. И что вроде Владимир Иванович не живет и со второй женой. Вообще, странная семейка…

- А чем еще занимается эта Виолетта Владимировна? У нее есть подруги? Где-нибудь тусуется, развлекается?

- Нет, исключено. Говорят, она затворница. Синий чулок. Да это и видно по ее внешности – дочь богатого человека, а ходит вечно в потертых, перекрашенных джинсах с заплатками. Правда, машина у нее шикарная – фиолетовый «Ягуар». Говорят, она любит быструю езду и ее часто штрафуют гаишники – за превышение скорости. Но что ей штрафы – у папаши денег…

- А мачеха ее что? – перебил его Бекхан.

- А?! Мачеха? Лариса Васильевна живет в роскошном особняке в центре. Ее покойный отец, Масленников, в свое время помог Владимиру Ивановичу создать фирму. Он был большой шишкой, не то замминистра, не то начальник главка, - что-то в этом роде.  Может, слыхали?

Бекхан сделал неопределенный жест, - нельзя было понять, знал  он Масленникова или нет.

Аскар продолжал:

- Говорят, поэтому Владимир Иванович бывает  с Ларисой Васильевной вместе на официальных приемах, чтобы друзья покойного тестя считали их по-прежнему супругами. Масленников-то умер, а его приятели еще в силе. Она и в фирме бывает часто, вроде как контролирует Владимира Ивановича. Говорят, что у нее несколько любовников, а первый из них – Рахат Аскеров.

- Понятно, - сказал Бекхан и помолчал, думая, о чем бы еще спросить.

- А эта Лариса Васильевна, она что – работает где-нибудь?

Аскар фыркнул.

- Заставишь такую! Да она только и знает, что носится из салона в салон на своем «Порше», когда не за границей. Зачем ей потеть, когда  денег - куры не клюют? А так она красивая и умеет расфуфыриться, - каждый раз в другом наряде приезжает. И молода, может только лет на пять старше своей падчерицы. Но, какая-та вульгарная. А как заносчива!

Аскар покачал головой, осуждая Ларису Васильевну.

- А откуда все эти сведения? – спросил Бекхан, засомневавшись в своем «информаторе», - Откуда ты все это знаешь?

- Откуда? – переспросил Аскар, - Бабы рассказывают…

- Какие бабы?

- Наши, бухгалтерские.

- Ну, тогда понятно, - усмехнулся Бекхан. Ссылка на женщин из бухгалтерии, на этих всезнаек сняла все сомнения. Такой источник заслуживает доверия.

Бекхан решил, что вытянул из Аскара все, что ему было нужно. Он взглянул в глаза Аскара и сказал, негромко, но твердо:

- Спасибо тебе, Аскар. Все, о чем мы с тобой говорили, должно остаться между нами. Лады?

- Конечно, конечно! – заверил тот, - Что, - я не понимаю, откуда вы?

Бекхан не стал выяснять, за кого Аскар принял его. Пусть думает, что хочет, лишь бы держал язык за зубами.

 

Выйдя из кафе, Бекхан прошел в небольшой сквер и расположился  на скамье так, чтобы держать в поле зрения машины, стоящие перед офисом «Мотивации». Ему нужно было увидеть эту Виолетту Ким и ее отца. Нежно-сиреневый «Ягуар» и  белая «Волга » стояли там почти рядом, и пока глаза Бекхана следили за дверьми офиса, мысли его начали выстраиваться в стройную цепочку.

Минуты протекли незаметно. Подошло время обеда, и из офиса группками и поодиночке потянулись служащие. Некоторые отправились в кафе, в котором недавно сидел Бекхан с Аскаром, некоторые уезжали домой. Мужчина старше Бекхана, сухой и поджарый, бодро подошел к «Волге», отворил дверцу, но не стал сразу садиться в машину. Он стоял, поджидая направляющуюся к «Ягуару» миловидную девушку в джинсах и фиолетовом топике. Мужчина и девушка улыбнулись друг другу и обменялись какими-то фразами, не сумевшими преодолеть расстояние до сквера.

«Очевидно, это и есть Владимир Иванович и его дочь Виолетта», - подумал Бекхан. Девушка сделала ручкой мужчине у «Волги» и скрылась в салоне своей шикарной машины.

Был конец жаркого лета. Потоки солнечного света затопили все пространство между сквером и офисом, и улыбающаяся девушка, облитая, обласканная этими потоками, сама излучающая яркий свет всем своим обликом, показалась Бекхану неотразимой красавицей. Пары взглядов было достаточно, чтобы он оценил ее. Топик и джинсы четко очертили ее фигуру без единого изъяна. Все было в этой фигуре соразмерным и изящным. Прямые волосы ниспадали на обнаженные плечи, под стриженой челкой угадывался высокий и выпуклый лоб – свидетельство ума и твердости характера. Потертые джинсы, отливающие лиловым отлично сочетались с фиолетовым топиком и эта одежда выгодно оттеняла обнаженные плечи, шею и бюст так, что казалось, что светлая кожа имеет нежную глубину. Неброская эта одежда, тем не менее, свидетельствовала об утонченности своей обладательницы, и Бекхан усмехнулся над недавними словами Аскара, - очевидно, тот совершенно не разбирается в женщинах и их вкусах.

Черты девушки показались Бекхану знакомыми; знакомыми были и улыбка, и манера легким движением руки поправлять волосы. Бекхан выбрался из своего укрытия и направился наперерез выезжающим машинам. Но ему не удалось  взглянуть на Виолетту  вблизи – она прикрылась тонированным стеклом, и он увидел лишь кусок голубого неба, который на нем отразился.

Бекхан долго бродил по городу, додумывая возникший в голове план, безуспешно пытаясь вспомнить, кто же из знакомых прежде женщин улыбалась так, как улыбается дочь президента фирмы «Мотивация».

 

                                                           13

 

Прошло несколько дней после разговора в кафе «Деревяшка», и  Владимир Павлов уже шел организовывать рабочих стеклозавода, где были самые тяжелые условия труда. Ему не хотелось бы прослыть пустозвоном, он решил, что уже пора переходить от слов к делу, от идей к их реализации. В прошлом году он проработал несколько месяцев в этом предприятии, по двенадцать часов кряду надрывался на вывозке стеклотары. А когда обратился к директору с требованием улучшения условий труда и повышения зарплаты, тот указал ему на дверь.

- Значит, хотите больше зарабатывать и при этом меньше работать? – сказал тогда директор, - Что ж. Поищите в другом месте, может быть и есть где-то такое.

В стеклозаводе остались хорошие товарищи. Владимир встретился с ними и поделился  соображениями насчет организации рабочего движения. Нужно было провести собрания во всех сменах и выбрать рабочий комитет. Товарищи те собрали рабочих в актовом зале завода во время обеденного перерыва в воскресенье, когда там не было начальства. К назначенному часу туда пришел Владимир, проникнув на территорию через пролом в заборе. Вопреки его сомнениям, зал был набит народом, что называется, под самую завязку. Владимир прошел в президиум, где сидели его товарищи, и, не теряя времени даром, обратился к народу.

Гул от десятков голосов стих, как только Владимир встал со своего места и поднял руку. Это собрание не походило ни на одно из тех многочисленных мероприятий, на которых он когда-либо присутствовал. Потому, может быть, что впервые инициатором и основным выступающим был он сам. Все взоры обратились к нему, и он осознал всю глубину ответственности за свое выступление. Он почувствовал прилив сильного волнения, прежде ему незнакомого, но взяв себя в руки, начал свою речь.

- Многие меня знают, - сказал он, - Я такой же рабочий, что и вы. Правда, при советской власти я был инженером цеха металлоконструкций, но это, как говорится, было давно и неправда. В последние годы я работал во многих предприятиях города, но ни в одном надолго не задержался, так как требовал улучшения условий труда и повышения зарплаты. Начальство везде одинаковое и не любит, чтобы их доставали подобными требованиями.

Зал одобрительно загудел, но Владимир вновь поднял руку, и тишина восстановилась.

- Везде одно и то же, - продолжал он, - С рабочими обращаются, как с рабами. А выступающих сразу увольняют. На днях выгнали с работы моего друга, потребовавшего, чтобы давали обедать в положенное время. Поэтому нам, рабочим города, всех предприятий, нужно организоваться и сообща добиваться выполнения своих требований. Я планирую провести собрания во всех предприятиях и создать единую организацию рабочих. Нам сейчас нужно избрать рабочий комитет для координаций действий, в который должны будут войти представители всех цехов и смен. Вам выпала честь начать великое дело – дело освобождения наших рабочих. Когда мы организованы – мы сила! Скоро с нами придется считаться всем в этом городе, а в будущем – и во всей стране!

Когда мы закончим работу по выборам руководителей будущего движения, мы проведем общегородскую акцию, чтобы заявить о себе. А с этого момента начинается организованная борьба за права рабочих, за наши с вами права. И победить в этой борьбе можно только в том случае, если мы будем сплочены и дисциплинированы. Ни о каком успехе нельзя мечтать, если мы будем представлять  собой стадо баранов. Естественно, каждый думает о себе, о своей семье, но отныне нам придется думать и о наших товарищах. Мы должны стать одной большой и дружной семьей. Только тогда с нами будут считаться.

Я не предлагаю ничего сверхсложного. Но не предлагаю и ничего легкого. Нам всем будет нелегко, но мы должны быть упорными, чтобы добиться лучшего обращения с собой, лучшей жизни. И я верю в то, что…

В этот момент обе двери зала с треском распахнулись, и в зал ворвались здоровенные парни в камуфлированной форме с крупными буквами ОМОН. В руках у них были резиновые дубинки. Все обернулись; стоявшие у входа рабочие отхлынули, и образовавшееся пространство заполнили омоновцы.

Появился их командир и с порога проорал в мегафон, хотя в зале стояла могильная тишина:

- Это собрание несанкционированное и незаконное! Всем покинуть помещение и разойтись по рабочим местам!

Все произошло так неожиданно, что люди растерялись. Владимир увидел, как рабочие начали быстро покидать зал. «Кто-то настучал начальству, заранее, загодя, иначе омоновцы не смогли бы прибыть так скоро!» – подумал он. Нужно было что-то предпринимать, и Владимир бросился к дверям с возгласом:

- Стойте! Не уходите! Не позволяйте так обращаться с собой! О чем я только что говорил?!

Рабочие остановились и с надеждой взглянули на Владимира. Он подошел к командиру отряда и сердито выкрикнул:

- По какому праву вы тут распоряжаетесь? Идет рабочее собрание. Кто вы такой вообще?

Вместо ответа командир ОМОНа подал знак своим подчиненным. Те схватили Владимира, и, заломив ему руки, выволокли в коридор. Там стоял директор и все остальное начальство. Возле них толпились заводские охранники. Державшие Владимира омоновцы передали его охранникам, а те потащили к выходу. Владимир крикнул:

- Вот как вы обращаетесь с рабочими! Но скоро мы создадим организацию, способную противостоять вам! На силу мы ответим силой!

Владимир считал, что его просто выведут за проходную. Но он ошибся. Охранники впихнули его в одну из пустующих подсобок и, повалив на пол, стали избивать ногами. Владимир попытался встать, но один хороший пинок угодил в голову, и он отключился…

 

Очнулся он в лесу. Все тело нестерпимо ныло, голова раскалывалась от боли и звенела, как телеграфный столб. Один глаз заплыл и не открывался. Застонав, Владимир попытался встать, но у него закружилась голова. Он поднес руку к целому глазу, но часов там не оказалось. Владимир матюгнулся! В его душе вспыхнул огонь ненависти к омоновцам, охранникам и директору, ехидно улыбнувшемуся ему намедни.

В какой-то момент, когда чувства вернулись к нему, Владимир почувствовал знакомый вкус во рту.

- Водка? – удивился он, и сразу пришла догадка, - Эти гады напоили! Влили водку в рот, специально…

Это чтобы он не обратился в полицию. Конечно, теперь там скажут, что напился сам и подрался. Владимир с досады сплюнул. Вместе с кровавым плевком вылетел выбитый зуб.

Он огляделся – кругом березы. Прислушался – гул в ушах не позволил уловить ни одного звука. Он подполз к ближайшему дереву и сел, прислонившись к стволу. Закрыл глаза. И тут же его сморило. Боль немного поутихла и по телу разлилась знакомая истома – видно охранники не пожалели водки. Владимир уселся поудобнее и задремал.

Проснулся он от пробирающего душу холода. Кругом непроглядная тьма. Ни зги не видно, словно он оказался в могиле. Сначала Владимир не мог сообразить, где находится; и только нащупав ствол дерева и по своеобразному ощущению на ладони поняв, что это береза, вспомнил все, что с ним приключилось. 

Болело все тело; в дополнение его мутило от похмелья. Владимир кое-как встал и побрел в темноте, все равно куда, лишь бы двигаться, лишь бы изгнать этот леденящий озноб. Его то и дело передергивало, и, ежась и стуча зубами, он шел, стараясь ускорить шаг, причиняя каждым движением боль истерзанному телу.

Вдруг в однообразный шум ветра в листве вмешался посторонний звук, неясный и монотонный. Владимир остановился и прислушался. Звук нарастал и очень скоро достиг апогея, а потом стал убывать и скоро совсем стих. Владимир переменил курс и пошел к дороге – конечно, то был рев промчавшейся машины.

Натыкаясь на сучья и пни, шатаясь, как пьяный, а он и был пьян – хмель еще не выветрилась до конца, Владимир выбрался из березняка. В кювете он упал, и уже на четвереньках выполз на шоссе. Он сидел на коленях, переводя дух и соображая, в какой стороне находится город. Потом вспомнил о березняке у дороги, ведущей в столицу. Он поднялся, морщась и кряхтя, и поплелся в направлении, в котором, по его предположениям, должен был быть город.

Время от времени мимо проносились редкие ночные машины. Они не снижали скорости, хотя Владимир упорно поднимал руку каждый раз, пытаясь остановить любую машину, и попутную, и встречную. Ему хотелось удостовериться, что он идет правильно, но разве мыслимо в наше время остановить машину на безлюдном шоссе, да еще ночью.

Спустя некоторое время Владимир преодолел пологий подъем, и на вершине высоты глазам открылась панорама ночного города, привольно раскинувшего огни вдоль обоих берегов реки. Удостоверившись, что идет правильно, Владимир решил передохнуть.

Он опустился прямо на асфальт, который еще хранил остатки дневного тепла. Но  посидеть не пришлось, - сзади послышался шум очередной машины. Владимир оставил мысль тормознуть кого-нибудь, поэтому даже не обернулся. Но слух уловил, что водитель сбросил газ и что машина катится по инерции. Владимир повернулся – машина шла со стороны столицы. Дорогая иномарка остановилась, проехав мимо него, потом сдала назад, открылась задняя дверца и выглянула улыбающаяся физиономия молодого человека.

- Подходящее место и время для отдыха! – воскликнула физиономия.

Владимир поднялся, охнув от боли. На его лицо упал свет плафона из салона. Молодой человек присвистнул.

- Ого! – сказал он, - У тебя проблемы?

Владимиру не понравилась фамильярность незнакомца, и он хотел  отшить его резким замечанием. Но, увидев, что молодой человек гостеприимно отодвинулся, освобождая место, сдержался. Владимир сел в машину, снова охнув, но не успел закрыть дверцу -  иномарка, взвизгнув шинами, сорвалась с места, и дверца сама захлопнулась.

Владимир осмотрелся. За рулем сидел коротко стриженый крепыш, видимо, водитель и телохранитель по совместительству. Рядом с ним – уверенный в себе красавец, который сидел вполоборота к сидевшим на заднем сидении. Красавец и пригласивший Владимира молодой человек были хорошо и со вкусом одеты, в их манерах и речи угадывались повадки нынешнего преуспевающего класса. Несмотря на дружелюбие, в их обращении с Владимиром сквозила снисходительность и некоторая толика пренебрежения. Незнакомец на заднем сидении говорил с Владимиром, как взрослый забавляется с малым дитем. Видимо, его постоянные спутники порядком ему надоели, и он был рад неожиданному собеседнику, от которого надеялся услышать интересную историю – не каждый день, вернее, ночь попадаются на дороге избитые типы. Не обращая внимания на настроение своего нового попутчика, он начал расспрашивать:

- Где ты живешь? В городе? А как оказался здесь? Кто тебя так отделал?

Владимира раздражало это «тыканье», бестактная веселость парня, и его так и подмывало ответить какой-нибудь резкостью, но, как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Поэтому он отвечал, стараясь сохранять спокойствие.

- Вчера одни подонки избили меня и выкинули в березняке.

- Небось, вместе бухали и не поделили какой-нибудь пустяк? – предположил парень и сидящие впереди заржали.

-Я не пил, - буркнул Владимир, неприязненно взглянув на них.

- Ага! Не пил! Да от тебя прет, как из бочки!

- Это охранники влили в меня, когда я отключился.

- Охранники? Какие? Ты что, - забрался куда-нибудь? Ты вор?

- Да нет! Я вел агитацию в стеклозаводе, а тут нагрянул ОМОН. Всех разогнали, а меня передали охранникам. Ну, те и избили – холуи директорские!

И Владимир матюгнулся.

- Да еще водку в меня влили, не знаю сколько, может пузырь, может и больше.

- Так. А что за агитацию ты там вел? Ты агитатор, да? Я не понял…

Парень посерьезнел и переглянулся с красавцем на переднем сиденье.

- Нет. Просто решил организовать на заводе рабочий комитет, чтобы отстаивать права рабочих. А эти сволочи чуть не убили…

- Ну, ты даешь! Прямо марксист какой-то! А завод этот, он что – частный?

- Да… наверное, я точно не знаю, - признался Владимир, - Я там не работаю.

- Тогда поделом тебе! – усмехнулся парень, - Нечего по чужим владениям шастать и сбивать людей с панталыку. 

- Ты так говоришь, потому что сам из новых буржуев, - не сдержался Владимир, - А повкалывал бы там за гроши, потаскал бы стекла  тонн десять-пятнадцать за смену, - запел бы совсем по-другому!

- Допустим, и я вкалывал когда-то, - немного уязвлено ответил «новый буржуй», - Но дело не в этом. Ты не имел права проникать на чужую территорию и толкать людей на сомнительное дело. Что ты сделаешь с тем, кто, пробравшись к тебе в дом,  станет настраивать твоих домочадцев против тебя? Ты отделаешь его хлеще, чем тебя те охранники.

- Так то дом… - начал  Владимир, но парень не дал ему договорить.

- Какая разница?! Частное владение – есть частное владение.

А потом добавил, помедлив:

- Ну и ты не прав в другом. Маркс, Ленин, рабочие организации – все это в прошлом. Будущее не за ними. Будущее за другими идеями.

- За какими, например, - поинтересовался Владимир, готовясь к спору. Но молодой человек из преуспевающего класса  уклонился.

- Ну, это не пятиминутный разговор.

Затем добавил, тронув руку Владимира:

- А ты мне нравишься. Вначале-то я принял тебя за алкаша, за бичугана. Как тебя зовут, агитатор?

Владимир недовольно дернулся. Но назвался:

- Владимир.

- Владимир – случайно не Ульянов? – пошутил парень и рассмеялся. И вновь к нему присоединились его спутники. Владимир демонстративно отвернулся.

- Ладно, не обижайся, - примирительно сказал парень и представился, протянув руку для знакомства, - Виталий. А вот моя визитка. А это, - он указал кивком головы на красавца, - Яков Яковлевич. И Илья – наш первоклассный водила.  Приезжай в столицу, будешь гостем. Тогда и побалакаем.

- Ну да, делать мне нечего – ехать в столицу балакать, - сказал Владимир, но визитку взял и сунул в карман. И добавил:

- Говори – не говори, балакай – не балакай, а мы с тобой стоим по разные стороны баррикад.

Виталий посерьезнел. Красавец недовольно передернул плечами и, усевшись прямо, устремил взгляд на дорогу.

- А я так не считаю, - нарушил молчание Виталий, - Нет никаких баррикад. И пусть никогда их не будет. Мы все делаем одно дело, каждый на своем месте, в меру своих способностей. Я моложе тебя, но позволю себе дать совет: оставь это. Ни к чему хорошему противостояние классов не приведет. Даже само деление на классы опасно. Особенно у нас. С историей-то знаком?

- Знаком, - буркнул Владимир, - Да только некоторые плохо знают ее; не знают, что нельзя так эксплуатировать народ, что будет плохо всем, если он снова поднимется.

Виталий промолчал. Машина тем временем катила по пустынному ночному городу и когда она поравнялась с жилым массивом в районе завода, Владимир попросил высадить его. Поблагодарив, он выбрался из машины и заковылял к своему бывшему дому. Иномарка прощально взвизгнула шинами и, быстро взяв разгон, скрылась за поворотом.

 

 Боль в боку резала нутро без ножа, и когда  Алена открыла дверь, Владимир повалился на ее руки.

 

 

                                                              14

 

- В классе - полнейший разврат! Вся школа взбудоражена, а классному руководителю хоть бы хны, - напропалую лгала Дарья Захаровна, старательно нагнетая обстановку, - Я прошу педсовет принять меры к Енсееву, я уже не могу влиять на него.  У нас не получается разговора, мы не понимаем друг друга. Он отмахивается от моих советов; на замечания дерзит, совершенно не воспринимает критику. И вот результат. А ведь только недавно мы с Ботой Хасеновной просили его лучше присмотреться к новеньким, взять их на особый учет. Нам показалось подозрительным то обстоятельство, что они перевелись в нашу школу, хотя живут в другом конце города. Так Енсеев отмахнулся от наших советов! И что мы теперь имеем? Я узнала, что эти Ромео и Джульетта целуются прямо на уроке. А что они делают в других местах – одному богу известно.

Педсовет загудел, раздались смешки. Взоры некоторых учителей обратились к Заманжолу. Одни смотрели с участием, а другие с нескрываемым злорадством. Заманжол заметил укоризненный взгляд Балжан. Он знал, что она сердится, и что потом, когда они окажутся наедине, забросает упреками. Он  улыбнулся ей и заговорил, адресуясь к директрисе:

- Из-за чего вы так всполошились, Дарья Захаровна? Что в нашей школе появились влюбленные? А разве это плохо? И как можно называть развратом первую любовь? Да, Шокан с Анарой юны и не понимают, что можно стыдиться своих чувств. А может, сознательно не хотят скрывать их. Я считаю, что ничего плохого или неприличного в том, что влюбленные целуются, нет. А если это кого-то коробит – пусть не смотрит! Учатся они хорошо, дисциплину не нарушают. Я ими доволен.

Дарья Захаровна переглянулась с Ботой Хасеновной, которая, как обычно, смотрела ей в рот и правильно поняла, что пришло время ее вступления.

- Ну, хорошо, пусть у них любовь и все такое прочее, - сказала она, косым взглядом глядя мимо Заманжола, - Но ты должен был объяснить им, что в классе целоваться нельзя, что школа не то место, где крутят любовь.

- Что за выражения?! – поморщился Заманжол Ахметович, - «Крутят любовь!» И разве я имею право вмешиваться в их отношения? А где вы предлагаете им целоваться? В подъездах? Темных углах? Подвалах? А что делать, если переполняют чувства? Ждать, когда кончатся занятия? Если вы не можете представить, что может быть такая любовь, то это ваша беда.

- Вы слышите, что он несет! – вскипела Тиранова, - С ним невозможно разговаривать! Попробуйте кто-нибудь объяснить ему, что школа – место, где получают знания, а не отдаются чувствам. Во что она превратится, если все начнут любить друг друга? Думайте, что хотите, но я убедилась, что ему нельзя больше доверять класс. Я ставлю на голосование предложение лишить его классного руководства, а если он будет так и дальше продолжать, я буду вынуждена поставить перед гороно вопрос об отстранении от преподавания вообще. Если я неправа – скажите, а если нет – голосуйте. У кого есть другое мнение?

Директриса оглядела присутствующих тяжелым взглядом. Все молчали.

«Вряд ли, - думал Заманжол, - у кого-нибудь возникнет другое мнение. Свободомыслие здесь давно вытравлено».

Проголосовали почти единогласно. Никто не хотел портить отношений с директрисой из-за неразумного коллеги. Воздержался Леонид Шенберг  – учитель физики, и был против Асет Бериков – физрук, недавно появившийся в школе выпускник университета. Заманжол благодарно улыбнулся Леониду и укоризненно покачал головой, адресуясь Асету. «Физик» виновато развел руками, мол: «Прости старик, это все, что я могу сделать для тебя». Заманжол приподнял плечи, как бы говоря: «Ничего, спасибо и на том». А  потом прижал палец к губам и сделал страшные глаза, прося Асета помолчать. Молодой физрук все порывался что-то сказать, сверкая глазами возмущенно.

«Нужно поговорить с ним, предупредить, пусть зря не подставляется», - заметил для себя Заманжол. Он не смотрел в сторону жены, но знал, что она  сейчас испепеляет его глазами. Она молчала, чтобы потом, когда они сели в машину, засыпать его упреками.

- Допрыгался?! Добился своего? Сегодня отобрали классное руководство, завтра попрут из школы! Куда тогда сунешься?  Я не понимаю, зачем ты каждый раз дразнишь Дарью! Зачем, для чего ее злишь?

- Делать мне нечего, как только ее дразнить! – отмахнулся Заманжол, - Она злится оттого, что не имеет надо мной власти, что не может заставить плясать под свою дудку, как всех вас. Вот и  злится, вот и ищет повод, чтобы придраться. И новенькие – лишь один из таких поводов. Не будь их, она нашла бы что-нибудь другое. И ты это хорошо знаешь.

- Но, согласись, твои новенькие тоже хороши! Что из них получится путного, если они целуются, никого не стесняясь? Дарья права, а ты, вместо того, чтобы признать это и пообещать исправить их, полез на рожон.

- Как ты представляешь себе исправление влюбленных? Что, по-твоему, я должен был с ними сделать?

- Нужно было надавить на них, потребовать, чтобы они упрятали свои идиотские чувства подальше и предупредить, что если они будут выделываться и дальше, то вылетят и отсюда. Мне бы их! Я б быстро их укоротила! Видите ли, им делать нечего, бесятся с жиру, играют в любовь, а человек из-за них должен лишиться куска хлеба. Вместо этого ты, как дурак, ходишь у сопляков на поводу и продолжаешь подставляться.

Балжан думала, что Заманжол как-нибудь отреагирует на «дурака», но он молчал. И тогда она продолжала:

- И вечно твои ученики влюбляются! В прошлом году та история с Михайловой и Дубининым. Сколько неприятностей было у тебя из-за них? Ну, вроде успокоились. Теперь новые влюбленные! Зачем из-за каких-то новеньких цапаться с директрисой?  И, благо бы чего добился! И никогда не добьешься. Потому что Тиранова крепко сидит. У нее в области сват, а в столице еще какой-то родственник. Все понимают, что ее не одолеть, вот и пляшут под ее дудку. И тебе придется, как бы ты ни ерепенился. Если, конечно, хочешь работать в школе. И заметь, не только в нашей. Если Дарья выставит тебя из нашей школы, то можешь не рассчитывать устроиться в другой. Она уж постарается, чтобы тебя никуда не пустили. Будь уверен! Считай, что сегодня Дарья сделала последнее предупреждение.

- Ну и хрен с ней! – сорвался  Заманжол, - Пусть делает, что хочет. Но она не дождется, чтобы я ползал перед ней на коленях. Но я не думаю, что она сможет просто взять и выставить меня из школы.

- Слушай, чем ты только думаешь? Еще как выставит! Она сорок лет директорствует, и не таких обламывала. А ты строишь какие-то иллюзии. Давай лучше подумаем, как нам задобрить ее. Из-за тебя она и на меня поглядывает косо; она уже несколько раз намекала, что распрощается и со мной, если ты не возьмешься за ум. Нужно пригласить ее в гости и подарить что-нибудь из золота. Говорят, она обожает золото.

Заманжол едва не задохнулся от возмущения. Он резко дал по тормозам, отчего шедшая следом машина едва избежала столкновения и промчалась мимо, пронзительно просигналив. Не обратив на нее внимания, Заманжол остановил машину и накинулся на жену:

- Ты что! Что ты мелешь? Вы что там все – посходили с ума, да?

- А что? У Батимы в прошлом году была самая низкая успеваемость, так она позвала Дарью с Ботой в гости, подарила одной золотые, а другой серебряные серьги, и сразу оценки ее класса подскочили и ее перестали ругать. Разве не заметил? Бота попросила меня быть снисходительнее к ученикам Батимы, и я думаю, что такое указание она дала всем учителям.

- Ну и ну! – продолжал возмущаться Заманжол, - Во что превратилась школа! Нет-нет! Не хочу и слышать ни о чем подобном, не то я за себя не ручаюсь. Ты поняла меня? Если увижу Тиранову и эту твою Боту у нас дома, - выгоню взашей! Выкину из дома, так и знай! Спущу с лестницы! И давай, хватит об этом…

Заманжол завел машину и двинулся прямо, хотя им нужно было свернуть в переулок. Глаза его налились кровью, и он плохо соображал,  кипя от гнева. Такое с ним редко случалось, и Балжан струхнула  Она сидела молча, отвернувшись от него.

«Ну да ладно, я его предупредила, - думала она, - Сам будет мыкать горе. Если не хочет работать на чистой работе, значит, будет вкалывать с лопатой в руках, как эти его друзья. Лишь бы Дарья не взъелась на меня из-за него. Скажу ей, что Заманжол не слушается меня, пусть делает с ним, что хочет. Подарю что-нибудь из золота через Боту, приглашу куда-нибудь в город, в ресторан, или в кафе на худой конец».

А Заманжол думал: «Во что превратила школу и учителей эта мегера! Чему можно научить детей в такой обстановке? Нет! Лучше я буду махать лопатой, как Бекхан или подметать дворы, как Володя, чем прогнусь под нее».

Заманжол высадил Балжан возле дома, а сам поехал ставить машину в гараж. И сразу его мысли отвлеклись, и от жены, и от проблем со школьным начальством. Он вновь думал о Алтынай. Все эти дни из глубин памяти всплывали эпизоды того памятного лета.

Все, кто когда-либо бывал в пионерском лагере, знают, как любят дети «прикалываться» друг над другом по ночам. Мальчишки устраивают девчонкам всякие каверзы, а те стараются ответить им тем же. Иногда эти забавы заканчиваются печально. И жертвами ночных шуток становились чаще всего девочки симпатичные, те, кто больше нравится мальчишкам. И Алтынай была постоянным объектом для мальчишеских проказ, удобным объектом, так как у нее был очень крепкий сон. Ее, что называется, пушкой нельзя было разбудить. Пользуясь этим, шутники вытворяли с ней, что хотели. Редкое утро Алтынай не красовалась нарисованными усами, белыми от зубной пасты губами, крашенными акварелью волосами.

Однажды ночью, когда Заманжол читал,  сидя у раскрытого окна, он услышал истошные вопли. Не раздумывая, сиганул в окно. Возле одноэтажной пристройки, служившей складом инвентаря, стояла Алтынай в ночной сорочке и вопила что есть мочи. Она держалась за правый бок, и когда Заманжол подбежал к ней, он увидел на светлой материи большое кровавое пятно. Он подхватил ее на руки и бросился в медпункт.

Когда медичка задрала подол сорочки, глазам Заманжола открылась кривая, как серп рана – кровоточащая царапина. Тогда-то он и заметил чуть ниже пупка Алтынай родинку, напоминающую фасоль. Ее быстро перевязали; сестра успокоила Заманжола, сказав, что рана – просто царапина. Отведя пострадавшую в спальный корпус, Заманжол выяснил, что случилось. Оказалось, мальчишкам пришло на ум вынести Алтынай вместе с койкой на крышу пристройки через окно спальни. Они полагали, что Алтынай проспит там до утра и предвкушали ее реакцию, когда она проснется.

Но ночью неожиданно пошел дождь и разбудил Алтынай. Она ничего не поняла спросонья, соскочила на покатую крышу и, поскользнувшись, съехала по мокрой жести и упала вниз. Падая, она оцарапала бок об угольник, торчавший из стены. Осмотрев ту железяку при свете дня, Заманжол похолодел – Алтынай запросто могла распороть себе живот.

Вспомнив о том случае, Заманжол решил наведаться в больницу и посмотреть, нет ли у той девушки, пострадавшей из железнодорожного вокзала, родинки – фасолинки под пупком. Да и шрам должен был от той царапины остаться. Заманжол свернул на улицу, ведущую к больнице. И тут он заметил Алену. Ему показалось, что она чем-то расстроена. Остановив машину, Заманжол выглянул и окликнул ее. Она подошла и сказала:

- Дядя Заманжол! Папа попал в больницу.

- Володя? А что с ним?

Заманжол жестом пригласил Алену в машину.

- Он сильно избит, - сказала та, усаживаясь рядом, - Сегодня ночью позвонил в дверь, а когда я открыла – упал и потерял сознание. Я вызвала «скорую». Врач сказал, что сломано два ребра и еще сотрясение мозга. Один глаз заплыл, не открывается. И выбит  зуб. И он весь в синяках, живого места нет. Я сейчас от него, папа спит после операции – ему скрепляли ребра, одно острым обломком едва не проткнуло печень. Какие сволочи! Я уже звонила в полицию – обещали разобраться.

Заманжол направил машину в больницу, но ему не суждено было в тот день попасть туда.

- Вы едете к папе? – спросила Алена, - Но к нему сегодня не впустят, - он спит, еще не отошел от наркоза. Врач сказал, что навестить его можно будет только завтра, да и то после тихого часа.

Заманжолу ничего не оставалось, как развернуть машину. Он поехал отвозить Алену. Она  плакала.

- Одежда порвана, вся в крови и грязи – видимо били где-то в парке, - говорила она, то и дело всхлипывая, - к ней прилипли листья. И за что? Папа муху не обидит. И врагов у него нет. Сколько раз просила его: «Не ходи по ночам!» Сейчас могут избить ни за что, просто от нечего делать. Шляются по городу отморозки, напьются, накурятся, а потом у них чешутся руки.

- Да, ты права. Ночью даже на машине ездить небезопасно. Но разве Володю испугаешь? Он из-за принципа ходит один по ночам. Однажды у нас был на эту тему разговор. Так он сказал: «Я всю жизнь ходил по этому городу, и буду ходить! Почему я должен бояться кого-то в своем родном городе?» И знаешь, он в общем-то прав. И потом. Ночью опасно, а днем? Сейчас и средь бела дня могут избить, ограбить или убить. И что – из дому не выходить? Конечно, нужно что-то делать, как-то наводить порядок…

Потом, подумав, Заманжол продолжал:

- А может быть, с ним свели счеты  его недруги? Вот ты сказала, что у него нет врагов. А я думаю, что есть. Кое в чем я с ним не согласен, но он – настоящий, достойный человек. А у таких людей всегда бывают недоброжелатели, всегда есть враги. И я благодарен тебе, ты очень хорошо делаешь, что любишь его и переживаешь за него. Не хочу осуждать Татьяну, да я и не имею на то права, но, такие люди, как Володя – это цвет нации! Да-да! Это не красивые слова. Помни об этом всегда.

Слезы у Алены просохли, и она одарила Заманжола светлым  благодарным взглядом.

- Спасибо  вам, дядя Заманжол, - взволнованно отвечала она, - И папа счастливый человек, раз у него есть такие друзья.

- Ладно-ладно, будет тебе, -  смущенно перебил ее Заманжол. Он остановил машину у дома, где раньше жил его друг.

- Завтра  я заеду к тебе, и мы вместе поедем в больницу, - сказал он, прощаясь.

 

                                                              15

 

По новому завещанию Роман Павловский оставил дочери особняк, в котором она сейчас жила, и который принадлежал ему. Кроме этого у нее была своя собственная вилла за городом. И ей назначалась пожизненная пенсия,  довольно скромная по сравнению с ее запросами. Сыновьям ее Роман Владимирович оставил внушительное наследство, но воспользоваться им они могли только по достижении совершеннолетия. А пока они будут получать небольшие пособия.

 Всех земельных участков, объектов недвижимости, яхт и машин, вертолетов и самолетов, многомиллионных счетов в островных и зарубежных банках, оговоренных старым завещанием, Надежда Романовна лишалась. И это кроме самого главного – контрольного пакета акций компании. Душеприказчик и присутствовавшие при этом важном мероприятии председатель совета директоров Кантемир Шейхов и сопредседатель совета акционеров Геннадий Цветов были поражены такой переменой расположения отца к дочери. Но, как всегда, не подали виду и не задали ни одного лишнего вопроса.

По новому завещанию все достояние Романа Владимировича отходило во владение его младшему брату или племяннику, в том случае, если брата уже нет в живых. Присутствующие никогда не слышали ни о каком брате Павловского, и решили, что он впал в маразм. Шейхов и Цветов красноречиво переглянулись, как только старик упомянул о брате, тем более что он не знал имени людей, которым собирался передать компанию, и пришлось записать просто – «младшему брату или его сыну - Павловым». Эти взгляды не могли укрыться от Романа Владимировича, и он решил посвятить присутствующих в свою тайну.

- Я вижу – вы очень удивлены моим решением. Дело в том, что Том Вильсон, мой зять, преступник. А моя дочь… она знала, чем занимается ее муж, и скрывала это от меня. Поэтому я решил переписать завещание. Теперь о брате. Я лишь недавно узнал о его существовании и пока не знаю, где он живет и даже как его зовут. Умирая, отец сказал мне, что  моя мать осталась беременной, когда мы покидали Россию. Я давно веду поиск родных и вот теперь мне доложили, что у меня есть брат и что у него, по крайней мере, есть один сын. И теперь все, что принадлежит мне, что перешло ко мне от отца, по праву принадлежит брату и его детям. И пусть вас не смущает их фамилия – моей матери пришлось изменить фамилию, чтобы не стать жертвой репрессий. Надеюсь, ни у кого из вас нет возражений по этому поводу?

Павловский оглядел присутствующих по очереди. Те не возражали и поставили свои подписи под новым завещанием. Затем душеприказчик вложил завещание в пакет, и после того, как завещатель скрепил своей печатью, положил в свой кейс и откланялся. Шейхов и Цветов задержались было, считая, что теперь состоится важный разговор, но Роман Владимирович отпустил и их.

Справившись с этим важным делом, он вновь остался в одиночестве. И вновь думы его вернулись к неведомому брату. Он  пытался представить себе этого человека, но ничего не получалось. Какой он, этот младший брат? Похож ли на него? Что это вообще за человек? Справится ли со свалившимся богатством? Конечно, теперь и он старик. Он еще был в утробе матери, когда пятилетний Рома отчалил навсегда от родных берегов. Значит, брату за восемьдесят. Восемьдесят… М-м… многовато для человека, который должен держать в кулаке такую махину, как международный морской порт. Но ведь у него есть сын. Сколько же этому племяннику лет? Ах, да! Ведь Бестужев сказал, что брат женился во второй половине пятидесятых, когда отправился по коммунистической путевке в… в какую-то колонию России. Итак, этот племянник мог родиться во второй половине пятидесятых или в их конце. Значит, ему сейчас за сорок. Хороший возраст. Человек в самом соку! Да, но ведь человека оценивают не только по количеству прожитых лет. Может, он зря переписал завещание? Можно ли завещать такую компанию совершенно незнакомым людям? Но ведь дочь…

 В этом месте Павловский вспомнил недавний разговор с дочерью в камере пыток дворцовой тюрьмы.

Ее ввели в мрачное помещение, но она в отличие от своего мужа, даже не заметила орудий пыток. Или сделала вид, что не заметила. Она бросила брезгливый взор на собственного мужа, валявшегося в пыли в ногах отца, и встала в вызывающую позу. Конечно, она обо всем догадалась.

        - Значит, ты все знаешь. Но, погоди обвинять меня. Ты сам во всем виноват. Нечего было цепляться за компанию с таким маниакальным упорством, когда у тебя есть такая смена.

- Отличная у меня смена, нечего сказать!

- Ты сомневаешься во мне? – с вызовом бросила Надежда, и, заметив, что отец с презрительной гримасой на лице отпихнул ногой лобызавшего его ботинки зятя, дернула головой,  - Люди ошибаются и в людях ошибаются. Ведь ты сам доверил ему всю службу безопасности компании! Значит, и ты ошибся в нем, а не только я. Что ты намерен сделать с нами?

- Этому конец! – Роман Владимирович вновь отпихнул зятя, - А с тобой… я не знаю, что делать с тобой. Как ты могла пойти на такое, дочка?

Лицо Надежды перекосила гримаса крайней досады.

- Давай без этого! – попросила она неприязненным тоном, - Что будет с моими детьми? Они ни в чем не виновны. И они – единственные твои наследники, не забывай!

- А я и не забывал ни о чем. Это ты забыла, что я твой родитель. Внуки получат все, что им причитается. В свое время. В отличие от тебя. Ты понимаешь, конечно, что я лишаю тебя всего, что и так досталось бы, не поторопись ты их присвоить. Уж не обессудь. Скажи спасибо, что оставляю тебе жизнь. Это доказывает, что я считаю тебя своей дочерью, несмотря ни на что. Расти внуков и помни отцову доброту.

Надежда молчала. Нельзя было ожидать, что она раскается. Напротив, - лицо ее переменилось настолько, что Роману Владимировичу стало не по себе. Того, чего он не смог добиться угрозой смерти, он добился этой «милостью», обрекающей на нищенское существование после всего, что она имела. Надежда с ненавистью глядела на отца и утешалась мыслью, что ему недолго осталось жить, и ни капельки не раскаивалась, что приложила руку к приближению его смерти. Нет, она отнюдь не капитулировала, напротив, начала прикидывать в уме варианты своих действий в свете наступивших событий.

«Ты скоро сдохнешь, а я буду жить, - думала она, прожигая взглядом  отца, - Ты сдохнешь, а я верну все, что мне причитается. Я обязательно верну все. Компания будет моей собственностью, и ты не сможешь мне помешать».

Ее думы прервал резкий голос отца, вставшего со своего места.

- Этого ублюдка пока засуньте в камеру, - бросил он Алексею Борну, появившемуся тотчас после нажатия кнопки вызова, не обращая внимания на зятя, цеплявшегося за его ноги и скулившего что-то невразумительное, -  А Надежду…

В этом месте старик повернул голову к дочери и бросил на нее тяжелый взгляд, который та легко выдержала.

- А эту нищенку отпустите на все четыре стороны.

Роман Владимирович покидал комнату пыток не спеша, но он чувствовал пронизывающий взгляд дочери и испытывал нестерпимую потребность обернуться, как стремятся принять пулю в лицо, в грудь, чувствуя, что вот-вот выстрелят в спину. Он превозмог это желание и покинул темницу, стараясь твердо ставить шаг.

«Ты все правильно сделал, - убеждал теперь он себя, - Ты должен был совершить возмездие над своими убийцами. А брат… что ж, теперь мне не придется краснеть, если на том свете встречу отца, ведь я сделал все, о чем просил он умирая».

Павловский хлопнул ладонями по столу, решительно поднялся и пошел из кабинета. Отворив дверь, он задержался у порога. Нужно отдать распоряжение о зяте… м-м… какую казнь избрать для него? Утопить живьем в канализации или предварительно застрелить? Что бы он ни сделал с этим ничтожеством, посмевшим посягнуть на священную жизнь своего великого тестя, все равно будет мало. И Павловский не боялся ответственности – перед кем? Перед Богом? Да ведь он просто мстит за себя! А людского суда боится лишь тот, кто собирается жить, а не умирать. Да.

«Ладно, пусть сбросят с яхты в море, - решил он и усмехнулся, - Если сможет выплыть – пусть живет. А нет – никто о нем не будет горевать. Жене своей он не нужен. А детям… дети ему уже не принадлежат».

Приняв это решение, он переступил порог и тут вдруг словно провалился в черную яму.

 

                                                           16

 

Тому, кто вырос среди гор или лесов, не говоря уж о горожанине, степь, пожалуй, может показаться скучной и недостойной внимания. А для Бекхана она была всегда живописной и никогда не казалась однообразной. И только там, в тех бескрайних просторах он обретал душевное спокойствие; его сознание настраивалось на возвышенный лад, на философские размышления. В те благословенные годы, когда он жил в ауле, Бекхан любил выезжать в степь на коне и мчаться по этому безбрежному океану, беспрестанно поднимаясь и скатываясь по его пологим волнам,  огибая острова солончаков, искрившихся кристаллами выступившей соли.

Еще с раннего детства степь манила его своим горизонтом, за которым чудились неведомые страны, сказочные города, и он уходил в погоне за ними далеко-далеко, в самое сердце степи, и там его часто подбирали пастухи дальних пастбищ. Однажды ему пришлось остаться ночевать у чабана отгона, расположенного в удобнейшем урочище Хатынь Су. Тогда дядя Шалман и тетя Жамал, со своей дочкой Самал, не могли поверить, что такой маленький мальчик мог прийти пешком из такой дали, от центральной усадьбы совхоза!

Самал  скучала в безлюдном отгоне, поэтому очень обрадовалась нежданному гостю. После того, как тетя Жамал накормила Бекхана вареным мясом, баурсаками и напоила кумысом, Самал завладела им, и они вместе отправились осматривать окрестности. Взрослые, посовещавшись, решили, что отправят мальчика домой с зоотехником, который должен был навестить отгон на другой день. А Бекхан и Самал скакали на конях наперегонки, пока не надоело. Потом стреножили их и гуляли пешком. Они утоляли жажду у родника, ломившего зубы своей студеной водой, такой вкусной, что хотелось пить и пить ее, и которая не кончалась, хоть черпай весь день непрерывно.

Они купались в небольшой, но глубокой и своенравной речке Хатынь Су; перегоняя друг друга, переплывали ее, а затем, не попадая зубом о зуб, ложились греться на горячие, нагретые солнцем голыши, и Самал рассказывала не то быль, не то легенду о молодой женщине, утопившейся в этой реке из-за неудавшейся любви.

После ужина Самал увела Бекхана во двор, проигнорировав просьбу родителей лечь спать. Ее очень баловали, ведь  она была у них единственным ребенком. Самал отвела Бекхана  к печке под навесом, и они долго сидели, вглядываясь в остывающий кизячный жар, время от времени вороша его кочергой, отчего вспыхивали огоньки и разлетались искры. Девочка была большой выдумщицей, и неотрывно глядя на угли, переливающиеся красными, фиолетовыми и голубоватыми огнями, рассказывала страшные истории – легенды степного края, уверяя своего робевшего слушателя, что, «Иллахи!» - «Ей-богу!», все это было на самом деле. Она лгала (и, может быть, сама  верила в свою ложь), рассказывая о том, что женщина,  утопившаяся в Хатынь Су, и труп которой так и не был найден, выходит на берег раз в году, в одну и ту же ночь, в день своей смерти, и бродит по степи, страшно крича и зовя своего возлюбленного. Самал пугала своего гостя тем, что беспрестанно оглядывалась, озиралась по сторонам, словно боялась призрака неупокоенной утопленницы. На вопрос Бекхана, почему она так озирается, Самал отвечала:   

- Да вот смотрю, как бы эта женщина не подкралась к нам ненароком. Ведь сегодня как раз та ночь...

Степь пугала непонятными звуками; пронзительные крики ночных птиц воспринимались детским воображением за голоса потусторонних  существ. Даже знакомые звуки – всхрапы и топот лошадей, - неузнаваемо менялись в этот  ужасный час, и Бекхан сидел, прижавшись к своей новой знакомой.

 

Потом Бекхан несколько раз наведывался летом в этот  отгон – степной рай, и  дядя Шалман и тетя Жамал называли его зятем в шутку, а Самал при этом не стеснялась, а улыбалась озорно. Родители Бекхана посватались к дочери отгонного чабана по старинному степному обычаю. Шалман и Жамал очень любили Бекхана; и им импонировало, что его отец, такой большой, по их понятиям, начальник -  главный бухгалтер совхоза, общается с ними, с простыми чабанами.

Бекхан помогал отгонщикам косить сено. На всю жизнь запомнился аромат свежего степного сена – невообразимый букет из отдающей горечью полыни  и нежного, сладкого духа неказистых степных цветов. Никакое сено из заливных лугов или лесных опушек не может идти в сравнение со степным, не говоря уж о хваленых сеяных травах. А как на нем спалось! Воздух сеновала, настоянный на этом благоухании; девочка, доверчиво прильнувшая к плечу мальчика, ее невесомая рука на его груди; нежная полоска ранней зари, розовеющая в щели меж досок; первые робкие предчувствия любви. Сколько раз впоследствии будет вспоминать Бекхан те ночи и рассветы, то счастливое лето, оказавшееся последним, проведенным на том волшебном отгоне.

Кадровые перестановки осуществляются в кабинетах, далеких от нашей жизни, теми, кому нет дела до судеб маленьких мальчишек и девчонок, теми, кто и не подозревает, что своим решением они разбивают чье-то хрупкое счастье. Сменился очередной руководитель, грянула очередная реорганизация, «новая метла» взялась за порядок, и «интересы страны» продиктовали необходимость перевода компетентного специалиста в место очередного прорыва – кому было до чувств Бекхана? Отец его был партийным; партия скомандовала – он ответил: "Есть!" и отправился с семьей в новый совхоз среди гор и застрял там на долгие годы, до очередной перестановки фигур на гигантской шахматной доске, каковой воспринимали наверху нашу страну.

 Какой-то пустяк – несколько сотен километров - способен направить судьбу человека в совершенно иное русло. Новое место, новые друзья, новая подруга – все это скоро отвлекли Бекхана от того, казавшегося теперь нереальным, отгона. Окончание школы, призыв в армию; Бекхан уже и не мог припомнить, когда оборвалась переписка с Самал.

Пока он служил, отец решил вернуться в родные края, и когда Бекхану дали отпуск за отличную службу, он приехал домой уже в аул своего детства. И нужно же было случиться так, что приехал он как раз в день свадьбы Самал. Сестра Бекхана Роза подумала тогда, что он приехал специально к свадьбе своей былой «невесты». Откуда было ей знать, что из армии нельзя отлучиться по своему желанию.

Самал и Бекхан встретились на свадьбе, как чужие. Невеста познакомила гостя со своим женихом, и возникшая неловкость заставила Бекхана отклонить предложение сесть за стол молодых, и он подсел к своим давнишним одноклассникам.

Бекхан много пил, и весь вечер поглядывал исподтишка на свою подругу детства. Самал очень изменилась, стала рослой, дородной девушкой, но Бекхан замечал, как, то и дело проглядывает в ней та озорница и непоседа из Хатынь Су. На него нахлынули воспоминания, ностальгическое настроение не позволило развлекаться с гостями шумной, и как  водится, бестолковой свадьбы. Произносились тосты, играла музыка, надоедал модный шлягер, кто-то кричал: "Горько!", кто-то старался перекричать по-казахски: "Ащы!", кто-то смеялся, а кто-то ругался или дрался, - в общем, свадьба как свадьба.

Самал со своего места поглядывала на него с интересом, и вот их взгляды встретились и короткое время вели безмолвную беседу.

- Что с тобой? Почему ты грустен? – спрашивали ее темные зрачки, - Ты не забыл меня?

- Да, - отвечали печально глаза Бекхана, - Я не забыл тебя, я все помню.

- Тогда почему ты перестал писать? И почему ни разу не приехал ко мне? Мог ты хоть раз навестить свою «невесту»? – укоряли ее обиженно хлопающие ресницы.

- Мог… Конечно, мог… но, почему-то не приехал, - сокрушались его брови.

- И что нам теперь делать? – в глазах Самал появилась тень надежды.

- Что нам остается? Ты теперь замужем, о чем может идти речь? Все кончено, все в прошлом, - и Бекхан отвел глаза. Так закончился их разговор без слов, тем и кончилась их история. Бекхан встал из-за стола и вышел из свадебной палатки. Занималась заря. После душного застолья, над которым витали пары спиртного вперемешку с паром от горячих блюд, на Бекхана пахнуло свежестью, остудившей взбудораженные воспоминаниями чувства, и пришло взрослое трезвое спокойствие.

«Что ж, значит, не судьба. Мало ли что бывает в детстве. Мы уже совсем другие и наверняка не подходим друг к другу», - так он старался урезонить себя, но на самом дне души, придавленная разумными соображениями, под тяжелыми пластами лет, за наслоениями событий жила худенькая, легконогая девчушка из навсегда оставленного в детстве урочища Хатынь Су…

 

Громкий насмешливый голос вырвал Бекхана из плена воспоминаний. Поезд – коротенький состав из тепловоза и трех вагонов, в котором он ехал в родной аул,  затерялся в безлюдных пространствах степи и устало тормозил на каждом полустанке. Но недолго задерживался и снова набирал ход, чтобы, только успев как следует разогнаться, остановиться у следующего разъезда. Бекхан обернулся на голос и встретился взглядом с пожилым мужчиной, можно сказать, аксакалом, так как подбородок у нового попутчика украшала седая борода.

Бекхан встал и поздоровался, подав уважительно обе руки. Старик ответил сильным рукопожатием, продемонстрировав недюжинную силу.

- Меня зовут Садык, - представился он, усаживаясь с другой стороны вагонного столика. Бекхан тоже назвался. Он ожидал, что сейчас начнутся расспросы: откуда, кто родители, какого племени-роду? - короче, последует набор обязательных вопросов, с которого пожилые казахи обычно  начинают знакомство. Но Садыка очень интересовало то, что проплывало за окном. Он увязал воедино грустное выражение лица Бекхана и печальный вид бывшей нивы, заросшей бурьяном в человеческий рост.

- Какие поля запустили! – сокрушался он, - По тридцать центнеров с гектара давали. Места на токах не хватало для зерна. Все забило бурьяном! Удивляюсь, как еще не перемерли с голоду. Скот уничтожили, молоко, мясо не производится.

- Ну, часть скота перешла к частнику, а хлеб уже не скармливается скоту, - сказал Бекхан, - И сейчас много продовольствия идет из-за границы. Вот и не мрем.

Старик окатил Бекхана презрительным взглядом.

- Из-за границы! – передразнил он, топорща усы, - Ведь дешевле самим производить. За границей-то не дают бесплатно. Нужно же что-то продать туда.

- И продают – нефть, газ, уголь, металл…

- А почему бы  вырученную за них валюту не употребить на подъем сельского хозяйства? – строго спросил Садык, как будто Бекхан представлял, по меньшей мере, министерство сельского хозяйства, - Потратились бы один раз, зато не расходовали валюту каждый раз.

- Боюсь, все обстоит не так просто, - вздохнул Бекхан, - Восстановить порушенное нелегко. Нужны огромные ресурсы. Да и кадры растеряли.

- При желании можно быстро все восстановить, - решительно перебил Садык, - После войны как было? Сделали даже лучше, чем  до нее. Просто нужно потрудиться, а как же без этого?

- Тогда другое время было, другие люди. Сейчас народ разуверился во всем, нет того энтузиазма. Никто не захочет работать за просто так, на «ура». Нужно деньги хорошие платить, создать условия, оснастить технически. Кто сейчас согласится вкалывать за идею? Опять же специалистов толковых подготовить надо.

- А куда прежние делись? Собрать всех, объяснить, что нужно немного потрудиться, потерпеть, что нужно поднять свое хозяйство, чтобы не растрачивать богатство недр на то, что сами можем растить. Неужели люди не поймут?

- Может быть… - Бекхан уклонился от спора с человеком, который остался сознанием в прошлом и не способен понять сегодняшних реалий, - Если удастся собрать. Ведь многие уехали в города, обустроились там, занялись кто чем, обзавелись своим делом и вряд ли согласятся вернуться.

- Не все уехали, не все забыли землю! Вот вы – городской человек, вам не понять, а я всю жизнь на ней проработал, - Садык кивнул в окно, - Был и механизатором, и агрономом. Пусть только позовут, хоть сейчас выйду в поле. Хоть на трактор, хоть на комбайн! И многие в аулах пойдут с радостью, так люди истосковались по настоящей работе. Но вам этого не понять…

Слова аксакала задели за живое.

- Почему же? – вскинулся Бекхан, - Я проработал механизатором почти четверть века!

- Да? – глаза Садыка загорелись интересом, - И где? В нашем районе?

- В «Сары арке».

- Постой-постой! – сощурив глаза, старик всмотрелся в Бекхана, - Как звали отца?

Бекхан назвал имена родителей.

- Знаю! – взгляд Садыка потеплел, - Хорошие люди были, пусть земля будет им пухом. Хорошие люди больше нужны Всевышнему, вот и забрал их так рано, - высказал он расхожую фразу утешения.

- А ты значит, в город перебрался? – предположил он.

«Что-то во мне выдает городского, - удивился Бекхан про себя, - Наверное, запах от меня не тот, не аульский».

А вслух сказал:

- Да, пришлось уехать, когда совхоз распустили.

- Говорят, в "Сары арке" открывается зерновое ТОО. Набирают механизаторов, хотят распахать земли. Хочешь вернуться?

- Нет, у меня другие дела.

- А-а.… Значит, неплохо устроился в городе?

- Если б так, - Бекхан горько усмехнулся, - Там жизнь не сахар. Таких как я – море. И каждый день нужны деньги, хлеб – и тот покупной.

- Ой, не говори! Не люблю я город. Посади там на цепь – оборву и убегу в аул. Но, правда, сейчас больше бегут из аула. И не только молодежь. Что делать старикам без сильных молодых рук? Маются, маются, пока силы позволяют ухаживать за скотиной, а потом бросают все и уезжают к детям. Вот и мы со старухой остались одни. Сейчас-то, слава Аллаху, мы еще крепки, а что будет потом, даже не хочу загадывать. Хоть пенсию сейчас стали выплачивать регулярно. И на том спасибо. Но,  что это за жизнь на пенсии! Я еще крепок, могу принести пользу стране. А влачу такую жизнь. И жизнью-то назвать нельзя. Управишься с делами по хозяйству, со скотом, выйдешь на улицу – и хоть не выходи! Везде руины – действуют на нервы. Пойдешь по немногим знакомым, родственникам, всюду одни разговоры – воспоминания о прежней кипучей жизни совхоза. И так тягостно на душе становится, что хочется крикнуть: «Неужели это все?! Неужели я ни на что больше не понадоблюсь?» Смотрю на развалины зданий, ферм, токов, бригад, и думаю: «Что же произошло? Что произошло с нами так незаметно? Землетрясение? Война?» Как будто ураган пронесся разрушительный! Десятилетиями строили, ставили на века, а  всего за пять-шесть лет все раздербанили. И кто виноват? Правительство? В общем да. Оно ответственно за все, что происходит в стране. Но, ведь правительство не давало указания: «Разрушай! Грабь! Хватай все, что можешь! Продай! Сплавь по дешевке! Попользуйся неразберихой!» Все выступали, говорили: «Дайте свободу! Пусть каждый управляет сам своим хозяйством, надоел диктат государства!» А дали, развязали руки, - и что? Разумения нашего хватило лишь на то, чтобы в кратчайшие сроки разрушить и растащить, распродать, чтобы теперь, оказавшись у разбитого корыта, винить правительство. Я думаю, наш народ не дорос, не достоин демократии и свободу  употребляет себе во вред.

- Нет, аксакал, нельзя так говорить! – горячо возразил Бекхан, - Этими словами могут воспользоваться те, кто всегда хотел держать народ в кабале. Демократия и свобода нужны, только не надо путать их с анархией. Чтобы не допускать ее, государство, правительство должно было держать страну под контролем. А оно отстранилось от ответственности. Помните лозунг: «Пусть каждый возьмет на себя столько ответственности, сколько сможет унести»? На деле получилось так - похватали ценностей, кто, сколько смог унести, а об ответственности никто и не вспомнил. Демократия – не демократия, но контроль со стороны правительства, властей должен быть всегда.

- И что? Правительство должно было стоять над каждым аулом и следить, чтобы имущество – помещения, скот, семена, технику, магазины, детсады не растранжирили, не растащили по кирпичику? Не распродали по дешевке, как будто завтра настанет конец света? Ведь все это добро власти передали нам и сказали: «Пользуйтесь, выращивайте хлеб и скот, осуществляйте торговлю, как вам выгодно. Выберите себе толковых и честных руководителей и держите их деятельность под контролем, установите в своем ауле свою народную власть, сами им управляйте». Так ведь было! Чего уж теперь винить правителей? Сами все порушили, а теперь, опомнившись, ищем виноватых.

- Не знаю, о чем вы, - сказал Бекхан, - Я лично не взял ничего. Технику на пай просил, чтобы работать на том участке, что получил в надел, но те, кто распоряжался имуществом нашего совхоза, посчитали, что за двадцать пять лет механизаторства я не заработал на  трактор или комбайн. Из-за чего и не смог обрабатывать свою землю. Совхозным добром поживились одни проходимцы, а простые работяги, как были ни с чем, так и остались.

- Да я верю тебе! Думаешь, - мне что-нибудь отвалили? И я не об этом. Где мы были, куда мы с тобой смотрели, когда наше кровное народное имущество распродавали, раздавали братьям да кумовьям? Почему не хватило ума организовать простой люд, чье имущество растаскивалось? Почему не достало мужества стать на пути расхитителей нашего добра? Почему мы позволили ограбить себя? Почему мы все выказали себя стадом тупых и безвольных баранов? Почему? Когда мы поумнеем, когда мы станем людьми?!

Повисло тягостное молчание. Бекхан не знал, как возразить своему попутчику. Да и что он мог сказать? Все сейчас услышанное он передумал сотни раз. Он увел взгляд к окну, и Садык последовал его примеру. Словно им в утешение  вид унылых зарослей бурьяна сменился клеткой спелой нивы, как бы обещая бывшим хлеборобам надежду, как бы говоря, что не все еще потеряно. Бекхан заметил одинокий зеленый комбайн, бодро продвигавшийся по противоположному краю поля. Внутри потеплело, и он словно вдохнул аромат зреющего хлеба, смешанный с характерными запахами солярки и нагретого дизельного масла, как будто оказался за штурвалом того далекого комбайна.

Бекхан украдкой взглянул на Садыка. Лицо старика, скорбное минуту назад, осветилось доброй улыбкой, морщины, резко врезавшиеся в переносицу, разгладились. Он тоже заметил комбайн и с умилением наблюдал за его работой.

- Конечно, вы правы, аксакал, - нарушил молчание Бекхан, - Но, что было – того уже не вернуть. Думаю, положение, сложившееся в сельском хозяйстве, обсуждаем не только мы с вами. Надеюсь, там, наверху, собираются что-то предпринять.

- Наверное, - Садык вздохнул, - Народ, оставшийся в аулах, немного притерпелся. Мы пережили самые тяжелые годы. Сейчас дали электричество, только вовремя плати. Газ привозят, хоть и дорогой, но есть. Школы ремонтируют, с отоплением там разобрались и топливо поставляют. Недавно нашей докторше машину дали, чтобы больных возить и лекарства привозить. Связь спутниковую установили, почту привозят. Сдвиги есть, не спорю. Но все они в социальной сфере, а главное ведь производство. Мне жалко наших фермеров, невозможно смотреть, как они мытарятся с землей. Разве это фермеры? Смех один. Как они работают? Ни севооборота, ни семеноводства! Технология не соблюдается. Агротехники никакой. Десять центнеров с гектара получат и довольны, радуются: «Хороший, мол, нынче урожай!». Да на наших землях и тридцать не предел! Снегом никто и не думает заниматься. Если зябь распашут, и на том спасибо. А большинство сеет по стерне, стерней земля уходит под снег – откуда урожай? А пары? Да это смех один! Чем так паровать, лучше их вообще не оставлять, - просто рассадники сорняка. А почему так обращаются с землей? Средств нет – дороговизна. ГСМ, запчасти, химикаты – все дорогое. Об удобрениях никто и не вспоминает. Не-ет, без помощи государства, без научного земледелия не обойтись! Даже для тех участков, что сейчас обрабатываются, а уж как окультурить одичавшие массивы? Тут совсем серьезная программа требуется.

Садыка перебил проводник, объявивший очередной разъезд. Бекхан поднялся и попрощался со стариком.

- Если будешь в «Алге», заходи, - сказал тот с сожалением, что лишился собеседника, - Тогда и договорим.

- Спасибо за интересную беседу, аксакал, - поблагодарил Бекхан.

- Э-э! Какой с нее прок? Так, душу излил, и только. Счастливо тебе. Не забывай землю, ты не стар, дождешься, может перемен…

Садыком опять овладела печаль, и он отвернулся, не договорив, к окну, в котором показалось и остановилось здание разъезда.

Бекхан спрыгнул прямо на щебень полотна, локомотив тут же свистнул, и поезд тронулся. Садык  махнул из окна вагона – Бекхан ответил, и, проводив коротенький состав взглядом, повернулся и зашагал к аулу, где родился и вырос.

 

                                                                    17

 

Очнувшись в больнице, Владимир не сразу понял, где находится. Хотел приподняться – торс оказался туго запеленатым. На его зов подошла санитарка, дала напиться. Предложила еду, но аппетита не было. Она посоветовала еще поспать, но и спать тоже не хотелось. Санитарка предупредила, что ему нельзя вставать, и вышла. Владимир оглядел палату. Других больных не было, все они гуляли во дворе. Стояла солнечная погода, окна были открыты настежь, и слабый ветер играл со шторами. Не успел Владимир вспомнить все детали позавчерашнего дня, как санитарка вернулась и сообщила:

- К вам пришли из милиции.

В палате появился молодой человек в штатском, в накинутом на плечи белом халате. Представился, назвав должность и фамилию. Сев на поданный санитаркой табурет, раскрыл папку, разложил на тумбочке. Затем задал целый каскад вопросов, даже не взглянув на Владимира:

- Фамилия, имя, отчество, год рождения, адрес, место работы?

Владимир ответил - следователь записал.

- Кто вас избил? Расскажите, как и где это произошло.

Владимир рассказал. Следователь писал, словно бы и не слушая его. Затем задал очередной вопрос:

- А тех, кто вас подобрал на шоссе, вы знаете?

- Нет.

- А марку машины,  номер не запомнили?

- Н-нет… Мне не до номеров было. Да и к чему они вам? Те люди не имеют никакого отношения к избиению.

Владимир помнил о визитке Виталия, но к чему доставлять лишние хлопоты тем, кто проявил к вам участие? Полицейский подозрительно взглянул на Владимира, словно хотел сказать, что не верит ни единому его слову.

- Что еще хотите сообщить? – спросил он для порядка.

- Больше ничего, - ответил Владимир.

- Тогда распишитесь здесь, - следователь подержал папку с лежащим на ней листом, исписанным мелкими каракулями, пока Владимир расписывался разбитыми пальцами. После чего собрал бумаги и, захлопнув папку, удалился. Владимир думал, провожая его глазами, что следователь и не удосужится навестить завод, допросить тамошних охранников. И даже если и сделает это, вряд ли им предъявят обвинение. Директор откупится. Потом он долго размышлял о несправедливости, о неравенстве перед законом и прочем тому подобном…

 

Дверь неслышно отворилась и в палату вошла Алена, старательно ступая так, чтобы не стучать каблучками. Но у нее это плохо получалось. За ней – Заманжол Енсеев. Владимир обрадовался им и сделал попытку встать, но вошедшие не дали ему и двинуться. Владимир поздоровался с другом, поцеловал наклонившуюся дочь.

- Какая сволочь так тебя разукрасила? – спросил Заманжол, с состраданием глядя на почерневшее лицо Владимира.

- А, есть тут некоторые…

- Пап, я написала заявление в полицию, - сказала Алена, ставя на тумбочку пакет с передачей, - Они спрашивали, кто тебя избил, и где это произошло. Спрашивали и о тех, кто тебя подвез.

- Из полиции уже приходил следователь, все записал, - выполнил свою работу, так сказать. Перед самым вашим приходом.

- Хорошо. Накажут – впредь будет наука, - удовлетворенно произнес Заманжол.

- Ничего хорошего! – возразил Владимир, - Ты и впрямь думаешь, что кого-то накажут? Спустят дело на тормозах. И мент приходил так, для отчета, для «галочки».

Заманжол промолчал. Только покачал головой, то ли не соглашаясь с Владимиром, то ли осуждая тех, кто собирался спустить дело на тормозах.

- Как ты чувствуешь себя, папа? – спросила Алена, доставая фрукты и овощи из объемистого пакета.

- Хорошо, - отвечал Владимир. Потом бодро заверил:

- Ничего! Живы будем – не помрем. Подумаешь, - избили. Не впервой. В другой раз я так легко им не дамся!

- Папа! – воскликнула Алена, сделав умоляющие глаза, - Не надо другого раза. Выпишешься – найдем тихую работу, будешь работать, и не надо ни с кем связываться. А жить будешь со мной, нечего бедовать по общагам, когда у тебя есть своя квартира.

- Ладно, ладно, не буду, - пообещал Владимир, улыбнувшись. И обратился к другу:

- Заман, рассказывай, как у тебя дома, в школе? Как поживает Балжан с Аминой?

- Все хорошо, - ответил тот и добавил, передавая пакет с продуктами Алене, - Вот Балжан собрала кое-что…

- Вы что, решили откормить меня? – Владимир засмеялся и тут же поморщился от боли.

- Когда я все это съем? – добавил он потом тихо, справившись с приступом боли.

- Угостишь сопалатников. Питаться тебе сейчас нужно хорошо, чтоб быстрей выздороветь, - говорила Алена, раскладывая продукты на тумбочке, - Ешь, не смотри на аппетит, через силу.

Потом добавила:

- Дядя Заманжол оплатил лечение и купил лекарства.

- Спасибо, Заман, - поблагодарил Владимир, - Ты – настоящий друг! Как заработаю, верну все до копейки. Ты Балжан скажи, пусть за это не…

- Что ты, Володь, на самом деле! – обиделся Заманжол, - Что, мы – чужие? Лежи спокойно, ни о чем не думай, лечись, выздоравливай. Нужно будет – еще подкину, мы же друзья.

- Да-да… - немного виновато улыбаясь, сказал Владимир, - Спасибо. Не обижайся, но мне неудобно – столько хлопот вам причиняю.

А Алена сказала, обращаясь к Заманжолу:

- Нет, от вас больше ничего не нужно. Остальное, если что, я попрошу у мамы.

- Не надо у нее просить! –  запротестовал Владимир, - Татьяна потом всю жизнь будет попрекать. Больше денег не потребуется… наверное. Я не собираюсь залеживаться здесь. Попрошусь на выписку. Не выпишут – уйду сам.

Алена поникла. Заманжол  закачал головой, глядя на Владимира укоризненно. Но вновь промолчал.

- Заман, а где Бекхан? – поинтересовался Владимир, стараясь разрядить атмосферу, - Он нашел работу?

-  Я заезжал к ним сегодня. Майра сказала, что он уехал в аул. Хочет продать тамошний дом.

- А-а, надумал-таки. А все грозился, что вернется туда.  «Не нравится мне твой город, - говорит, -  Как ты в нем жил все это время?»

Алена улыбнулась. Она хотела что-то сказать, но вошла дежурная сестра и, сказав, что «больному нужен покой, у него сотрясение мозга», попросила посетителей из палаты. Заманжол попрощался и, пожелав скорого выздоровления, вышел. Алена задержалась. Она начала, мило болтая о всяких пустяках, угощать отца фруктами. Она очистила апельсин от кожуры и осторожно вкладывала дольки меж его разбитых губ. После двух долек Владимир замотал головой. Тогда Алена взялась за банан.

 Владимир ел, чтобы не обидеть ее. Он думал, что не все у него плохо – у него любящая дочь, верные друзья, которые всегда поддержат, не оставят в беде. Алена перешла затем к рассказу об учебе, о преподавателях и сокурсниках, о лекциях и аудиториях. Владимир вспомнил, как она, первоклашка, придя с первого дня занятий в школе, так же эмоционально делилась впечатлениями. «Как давно это было? Вроде бы недавно…» Владимир помнит ее тогдашнее лицо – счастливое и радостное. Тогда и он был счастлив и радовался вместе с ней.

Вернулась дежурная медсестра и буквально вытолкала Алену из палаты. Владимир откинулся на подушки, смежил веки и окунулся в воспоминания.

 

Живя в одном городе, они с Татьяной познакомились за сотни километров от него, в пути к экскурсии по Золотому Кольцу России. Еще в поезде. Непонятно чего такого нашла в нем практичная девушка, но она сразу намертво вцепилась в него. Родители Татьяны напихали ей в дорогу всякой снеди. В объемистый саквояж были плотно уложены: внушительные шматки сала, ветчина, вареные и сырые яйца, аккуратно обвернутые в бумагу; масло, сыр, овощи и разносолы – всего не перечесть. Молодежь, составлявшая костяк туристической группы, ехала налегке и питалась весьма эпизодически, перехватывая в буфетах вокзалов пирожки и булочки. Татьяна кормила Владимира как на убой – продуктов в ее объемистом саквояже было достаточно. Владимир часто приводил к ней в купе друзей и подруг, чтобы и они немного подкрепились. Татьяна, потом, оставшись наедине, отчитывала его:

- Зачем ты зазвал этих дармоедов? Еще столько ехать, нам самим не хватит.

На что Владимир отвечал, смеясь:

- Ничего,  не помрем с голоду! Не сорок первый. Да и свои ребята все, не чужие.

Впоследствии, при посещении музеев, древних монастырей и кремлей  Татьяна  задерживалась возле экспозиций с золотыми изделиями, серебряной посудой,  украшениями с драгоценными камнями. Она задавала всегда один и тот же вопрос, потешая группу, вгоняя Владимира в краску: «Сколько это стоит?» Если Владимир любовался картиной или изделием совершенного искусства, Татьяна стремилась выяснить стоимость этих шедевров, ставя в тупик экскурсоводов.

- Эти произведения искусства бесценны, - отвечали ей обычно.

- Что это значит? – интересовалась Татьяна, - Они не стоят ни копейки, или так дорого, что нельзя сосчитать?

Владимиру уже тогда следовало насторожиться и отдалиться от нее, но вместо этого он дал согласие на женитьбу по возвращении. Предложение ему сделала Татьяна, которая так и не выпустила Владимира из своих цепких рук. Владимир тогда несколько подустал от своей бесшабашной и немного безалаберной холостяцкой жизни, и его  потянуло к заботливой и хозяйственной девушке. Татьяна была привлекательна внешне; в ней была крестьянская основательность, присущая многим русским женщинам. Владимир самонадеянно решил, что сможет перевоспитать ее; да и «единственный недостаток» ее – прагматизм, казался ему незначительным. Разве мог знать он тогда, что с годами этот «невинный» прагматизм выродится в уродливый меркантилизм, и она начет оценивать в деньгах не только бесценные творения, а и самого человека.

- Этот дешевка! – говаривала она, - Я за него не дам и рубля. Зачем он нам? А тот дорогого стоит. На него и тысячи не жалко.

И вычеркивала первого из списка будущих гостей и вписывала туда последнего. Когда Владимир в один день превратился из инженера крупнейшего в городе завода в безработного, то сильно понизился в оценочном «реестре-прейскуранте» Татьяны и очень скоро оказался на улице. Тогда и вспомнил он о ее «милых» вопросах, смешивших всех в той экскурсии по Золотому Кольцу.

 

«Татьяна, Татьяна! Кто же виноват в том, что с нами произошло? Ты? Но ведь ты ничего не скрывала. Не лицемерила и показала сразу, с первого дня знакомства, кто ты и что ты. Это я был слишком самонадеян, думая, что перевоспитаю тебя». Владимир вздохнул, и с трудом перевернувшись на другой бок, попытался заснуть. Но воспоминания не давали покоя. В памяти всплыл эпизод у окон роддома. Тогда его не впустили внутрь, что очень его возмутило. Нянечка приняла в окошко сумку с передачей и направила Владимира к окну  палаты рожениц. Еле пообщавшись с женой – слова плохо проникали сквозь добросовестно заклеенные окна - Владимир попросил показать дочку. Помнится, он взглянул на личико младенца, которого няня показала из-за плеча Татьяны, и удивился, - ребенок совсем не напоминал ни его, ни ее. Он спросил:

- От кого ребенок?

Татьяна обернулась и сердито сказала что-то няне. Владимир понял, что та принесла чужого малыша. Когда няня вернулась, неся Алену, Владимир сразу признал свою кровь – личико с кулачок ясно выдавало черты его матери и тогда-то ему пришло на ум назвать крошку именем ее покойной бабушки.

«Мама…» – воспоминания переместились к далеким годам детства; Владимир задремал и незаметно уснул. Ему снилось, что он выступает перед многотысячным митингом на центральной площади перед зданием администрации. На каждую его фразу народ отвечает возгласами: «Правильно! Да здравствует справедливость!» Вдруг появились омоновцы с дубинками, а за ними – солдаты с автоматами. Толпа бросилась бежать. Владимир остался один. К нему в окружении охранников приближался директор завода со злорадной ухмылкой на холеном лице. Тогда Владимир бросился за товарищами, крича: «Стойте! Вы же обещали идти до конца. Вернитесь, дадим им бой! Добьемся своего или погибнем!»

Но никто не слушал его. Солдаты открыли огонь, и Владимир почувствовал, как пуля вонзилась ему в зад. Он похолодел. Какой позор! Зачем надо было бежать за этими трусами? Лучше бы остался и принял пулю в грудь. Он хотел повернуться, решив погибнуть... и проснулся. Медсестра успокаивала его:

- Тихо-тихо! Я уже все.

Оказывается, она ставила укол в ягодицу.

 

                                                                  18

 

Выйдя от Владимира, Заманжол перешел по галерее в соседнее здание, где находилась психоневрологическая клиника доктора Парфенова. Он уже не мог ходить в неведении, он должен был убедиться, что та пострадавшая из зала ожидания не Алтынай. Заманжол сказал дежурной сестре, что хочет взглянуть на новую пациентку. Но не тут-то было! Сестра не пропустила в отделение, сказав, что нужно разрешение Парфенова. Она ушла докладывать, а Заманжол думал о том, что скажет, когда врач спросит, кем он приходится пострадавшей, с какой целью решил навестить ее. Сестра вернулась и повела его в кабинет врача. Силясь придумать что-либо правдоподобное, Заманжол невпопад отвечал на вопросы заинтригованной медсестры. Они шли по длинному коридору; двери в некоторые палаты были приотворены, и Заманжол невольно заглядывал в них, словно надеялся увидеть Алтынай. Сердце его беспокойно постукивало, предчувствуя встречу с давно похороненной девушкой.

Парфенов жестом указал посетителю на стул и кивком дал понять сестре, что она свободна. Та явно хотела послушать, о чем будет разговор. Выждав, пока за любопытной медсестрой закроется дверь, врач обратился к Заманжолу.

- Вы знаете Надиру?

- Надиру? –  Заманжол не сразу догадался о ком идет речь, - А-а... значит, так ее зовут?

Парфенов ждал, пристально глядя на него.

- Так вы знаете ее? – повторил он свой вопрос.

- Н-нет. Я хотел бы ближе взглянуть. Она напоминает мне одну знакомую… мне кажется, она похожа… - Заманжол не знал, стоил ли посвящать психиатра в свои невероятные предположения.

- Имя и фамилия вашей знакомой? Когда вы видели ее в последний раз? – пытал врач.

- Не помню… вернее, звали ее Алтынай, а вот фамилия… фамилии не помню. Прошло столько лет…

Заманжол все больше смущался под пристальным взглядом Парфенова. Он попросил:

- Разрешите, я взгляну, вернее всего, это не Алтынай.

 - Алтынай, говорите? -  врач записал и продолжил расспросы, - Так вы знаете, где она живет?

Заманжол отрицательно покачал головой.

- Где и при каких обстоятельствах вы расстались с вашей знакомой?

Заманжол начинал злиться – беседа с врачом превращалась в допрос.

- Да это было давно! Пятнадцать лет назад. Алтынай была тогда пионеркой. Она отдыхала в пионерлагере, а я был там воспитателем, - выдал Заманжол, думая, что врач наверняка примет его за умалишенного. Парфенов молчал, раздумывая - Заманжол продолжал:

- Я учитель. Девушка, которая лежит у вас, очень похожа на Алтынай. Я решил удостовериться. Так, для уверенности, хотя знаю…. думаю, что это не она.

- Хорошо. А каких-нибудь особых примет не было у вашей Алтынай? – спросил Парфенов. Он попал в точку! Заманжол колебался, не зная, стоит ли говорить о родинке и шраме. Он надеялся как-нибудь незаметно осмотреть пациентку доктора Парфенова, но теперь убедился, что вряд ли удастся это сделать – таким бдительным оказался персонал этого отделения. Поэтому он рассказал об особых приметах Алтынай.

- Но я не уверен, остался ли у нее шрам, - оговорился Заманжол, - Мы расстались прежде, чем зажила та царапина.

- Отлично! – удовлетворенно произнес Парфенов и продолжил «допрос», - Как назывался тот пионерлагерь? Где он находился? Знаете ли вы кого-нибудь из его персонала? И где они сейчас?

- Я никого уже не помню! – раздраженно бросил Заманжол, - И лагеря того, возможно, уже нет. Дайте взглянуть на пациентку, скорее всего она – не Алтынай!

Парфенов помедлил, что-то обдумывая, затем встал и повел Заманжола по тому же коридору к выходу. Заманжол думал, что врач хочет выпроводить его, но Парфенов свернул в боковой коридорчик и вошел в палату.

 И вот они у койки, с которой на Заманжола безмятежно взглянула Алтынай. Это она! Заманжол сразу понял, что это Алтынай. И не нужно смотреть на ее особые приметы. Парфенов откинул тонкое одеяло и быстрым движением задрал подол застиранной сорочки.

- Это та родинка? – спросил врач. Заманжол коснулся дрожащими пальцами «фасолинки» под пупком. В голове стучало: «Это она! Она! Но как? Каким образом?»

- Ну что, вы узнали свою знакомую? – Парфенов мог и не задавать этого вопроса, - лицо Заманжола было красноречивее слов. Врач прикрыл живот Алтынай; та безучастно наблюдала за его действиями. Когда Заманжол перевел взгляд на ее лицо, она вдруг улыбнулась. И улыбка эта лишний раз подтвердила, что это Алтынай.

- Она вас узнала, – заметила медсестра, незаметно оказавшаяся за спиной, - Она улыбнулась вам.

- Да, это Алтынай, - наконец-то смог вымолвить Заманжол, - Это она. Но…

- Что - но? – Парфенов решил выжать все из Заманжола.

- Но Алтынай умерла. Она утонула, там… тогда, в пионерлагере. Она утонула в реке, я точно знаю… и еще… дело в том, что я ездил на похороны... я был… присутствовал на ее похоронах.

- И что? – Парфенов ждал продолжения. Заманжол оторвал взгляд от лица Алтынай и недоуменно спросил врача:

- Что – что?

- Похоронили?

- Конечно! – сказав это, Заманжол смутился под пристальным взглядом врача. Ему показалось, что тот явно сомневается в его здравомыслии.

- Послушайте, пройдемте в кабинет и спокойно поговорим, - предложил Парфенов, понявший по виду Заманжола, что ему есть что рассказать. Заманжол бросил прощальный взгляд на Алтынай, и она еще раз улыбнулась ему.

- Вы уверены, что Алтынай умерла? – сказал Парфенов, когда они вернулись в его кабинет. Заманжол кивнул.

 - И когда это произошло?

- Лет пятнадцать назад, - сказав так, Заманжол поспешил сделать пояснение, - Да вы не думайте, что я того… я не сумасшедший. Я и сам долго сомневался, не сразу решился прийти сюда. Я точно знаю, что Алтынай умерла. Я видел, как ее хоронили… как опускали ее тело в могилу. И возраст ее… ей сейчас  должно было бы быть тридцать лет, как минимум. Я имею в виду… если бы она тогда не умерла. Я не знаю, как все это объяснить, но в том, что та девушка, что лежит у вас, Алтынай, я сейчас убедился. Прошу, поверьте мне, и не думайте, что я морочу вам голову. Я работаю учителем во второй школе, можете позвонить туда и справиться.

- Давайте сделаем так, - предложил Парфенов, записывая номер школы и телефон, - Расскажите не спеша, все, что вы знаете, все до мелочей, с самого начала. Я уверен, - вы что-то напутали.

 

Выслушав историю Алтынай, Парфенов сказал:

- Интересная история. Я сделаю соответствующие запросы, попытаюсь найти родственников вашей Алтынай. Не исключено, что Надира – просто ее младшая сестра. Оставьте мне ваши координаты, если что, я с вами свяжусь. А теперь вы свободны.

Заманжол медлил.

- Доктор, можно мне навещать Алтынай?

- Пожалуйста. Только не приносите ей ничего, что нужно жевать –  этого она не умеет. Только жидкости – соки, желательно натуральные, молочные продукты. Я сведу вас с диетсестрой, она скажет, что можно, а что нельзя.

Заманжол долго сидел возле Алтынай, неотрывно глядя на нее. Он держал ее руку, то и дело прикладываясь к ней щекой. Алтынай улыбалась ему, но часто отвлекалась и уводила  глаза. Заманжол разговаривал с ней, точнее, говорил  он, а она улыбалась бессмысленно или разглядывала его одежду. Потом пришла медсестра и попросила из палаты.

Заманжол вышел из больницы с чувством облегчения, как будто сбросил тяжелый груз, давивший на плечи  все эти дни. И дни ли? Сегодня он избавился от того, что было его неподъемной ношей все эти долгие пятнадцать лет.

«Алтынай жива! –  ликовал он, - Жива, черт возьми! Чудо ли, фантастика ли, - но она жива. Правда, не в себе. Но вряд  бы кому удалось восстать из могилы без потерь. Но это ничего! Я сделаю все, чтобы поднять ее; я не оставлю ее, даже если придется провести всю жизнь возле ее постели. Я поставлю ее на ноги. Я теперь буду с ней, ничто не разлучит нас вновь».

Его машина мчалась по проспекту; город предстал пред ним во всей красе. Солнечные лучи заполонили улицы, бликовали от окон, играли зайчиками на стенах домов. Встречные водители и пешеходы на переходах приветливо улыбались, и Заманжол отвечал им тем же. Он только сейчас заметил, как много на улицах зелени, правда, уже тронутой увяданием. Как много нарядных девушек, молодых женщин, влюбленных парочек. Молодых супругов, ведущих своих малышей за руки; мам и бабушек с детскими колясками. И весь этот нескончаемый людской поток, прежде так раздражавший, давивший на нервы, теперь радовал и внушал оптимизм. Перенаселенный город как бы говорил: «Да, есть смерть. Да, не избежать потерь. Но людской род никогда не переведется. Мы всегда были и будем. И мы постоянно побеждаем смерть. Умирая, возрождаемся. Потому что жизнь – единственно важное и прекрасное, что есть в этом мире. И невозможно справиться с ней – жизнь всегда сильнее смерти. Ты сам только что убедился в этом. Ты сам стал свидетелем чуда. Это чудо – жизнь. Неистребимая жизнь!» 

 

Заманжол провел остаток дня в приподнятом настроении. В том же настроении провел уроки на следующий день, встретил комиссию из высокой инстанции. Там был чиновник из министерства образования. Женщина. Ему показалось, что эта женщина слишком пристально поглядывает на него. Может быть, Дарья Захаровна что-то ей наговорила…

  Заманжол  сидел на совещании, устроенном в честь высоких «гостей», с улыбкой слушая анекдоты, которыми вполголоса «потчевал» его Леонид Шенберг. И тут Тиранова заявила:

- Очень низкие показатели у Заманжола Енсеева, - в ее глазах играли холодные мстительные огоньки,  - По его предмету самая низкая средняя оценка. Наверное, членам комиссии будет интересно узнать, почему он так плохо обучает учеников, и что ему мешает.

- Я не плохо обучаю, а объективно оцениваю их знания, - спокойно возразил Заманжол, поднявшись с места, - Мне не хочется бросать тень на коллег, но не секрет, что многие вынуждены завышать оценки, потому что в нашей школе установилась порочная практика определения эффективности работы учителей по средней оценке их учеников. Я никогда не поставлю тройку, если вижу, что ученик не усвоил материал. У меня есть соображение, касающееся системы оценки знаний. Я считаю, что пятибалльная система не годится. Нужно перейти к трехбалльной. Хотелось бы, чтобы специалисты из министерства подумали над моим предложением. По-моему, достаточно трех оценок – «неудовлетворительно», «удовлетворительно» и «отлично». Причем, не стоит злоупотреблять применением последней. Эта оценка должна соответствовать своему определению. Претендующий на нее должен представить нечто отличное от общих требований. Нечто оригинальное, плод творчества и самостоятельного мышления. Недавно я случайно стал свидетелем разговора бабушки со своей внучкой. Пожилая женщина спрашивала на полном серьезе:

- На сколько ты ответила таблицу умножения?

Она не понимала, что есть вещи, которые предполагают только две оценки. Ведь таблицу умножения либо знают, либо не знают. Что касается моих учеников, я утверждаю, что уровень знаний по биологии у них удовлетворительный. Если хотите, можно провести сравнительную экзаменовку учеников любого класса по разным предметам. Например, по биологии и языкознанию.

При этих словах Бота Хасеновна занервничала. Сидевшая в президиуме женщина из министерства заинтересованно взглянула на выступающего.

- Хорошо, мы подумаем над вашим предложением, - важно произнесла она, словно делая одолжение.

- Но я хочу задать вам один вопрос, - добавила она.

Заманжол  кивнул.

- Вот вы утверждаете, что даете детям прочные знания, а другие учителя занимаются завышением оценок. Почему же тогда не поправите их? Почему не поделитесь опытом, не научите их правильно учить детей?

- Я много раз поднимал этот вопрос, но никто не прислушался к моим словам. И я понимаю учителей. Всем хочется быть на хорошем счету. Нужно отменить оценку работы учителя по баллам его учеников. Ну а что касается прочных знаний и обмена опытом, то меня никогда не приглашают на семинары. И еще. Я считаю, что у каждого педагога, если только он педагог, а не случайный человек с дипломом, - при этих словах Заманжол одарил красноречивым взглядом директора и завуча, сидевших в президиуме, - так вот, у каждого педагога должен быть свой индивидуальный подход в преподавании, свой, непохожий ни на чей метод, малопригодный для копирования. Это очень тонкая материя, понимаете? Я говорю о творческом подходе к нашей работе. Если б я был не прав, то очень просто решилась бы проблема подготовки талантливых педагогов – бери методы великих учителей и тиражируй! К слову сказать, методы, которыми они пользовались, перенимаются, но творчество не поддается тиражированию. Творчество индивидуально, и что срабатывает у меня, не сработает у Боты Хасеновны, например. И поэтому вы с таким же успехом могли бы предложить талантливому писателю научить бездарей писать хорошие книги. Бездарь знает теорию, он знаком с литературными приемами, но у него нет искры таланта и поэтому ничьи советы для него не будут полезны.

Услышав свое имя, Бота поежилась. Заманжол не смог скрыть усмешки, видя, как она озирается с опаской. Женщина из министерства залилась краской от его последнего замечания  – видимо она не привыкла такому с собой обращению. А Заманжол ничего не заметил. Он продолжал:

- Но есть принципы, без соблюдения которых не добиться успеха в нашем деле. С ними я могу ознакомить всех, кто желает быть настоящим учителем. И первый из этих принципов –  видеть в ученике человека, личность, а не обращаться с ним, как с представителем низшей касты. Нужно всегда помнить, что школа и учителя существуют для детей, для их обучения, а не наоборот. Во-вторых, необходима атмосфера взаимного доверия. Доверие нельзя спустить сверху директивой, ее не передать посредством обмена опытом. Доверие нужно заслужить, оно не дается легко. И педагог не может считаться педагогом, если его не уважают ученики, если они не одарили его своим доверием. Без уважения и абсолютного доверия учеников усилия учителя не будут иметь эффекта. Как заслужить их доверие и уважение? О, этого не очень легко добиться! Нужно быть примером во всем, нужно быть искренним – дети очень ценят искренность и всей душой противятся лицемерию. Нужно быть честным и справедливым. У детей обостренное чувство справедливости и если учитель допускает его попрание, ему нечего делать в школе. Учитель, кроме всего перечисленного, должен быть добрым. Да-да, Дарья Захаровна, добрым! Это не отменяет требовательности. Все без исключения дети откликаются на доброту. И не на деланую, не фальшивую! Их не проведешь! Они признают только искренние чувства и умеют отличить подделку от оригинала. И, наконец, учитель должен любить своих учеников, любить не только любимчиков, а всех, каждого своего питомца, каким бы ни казался он противным, как бы это ни было трудно. Если это кому-то не под силу, то пусть лучше не берется, - педагогика – дело не из легких, как может кому-нибудь показаться. Эти принципы вроде просты. Но соблюдение их требует колоссальных усилий, выдержки, ангельского терпения, внимательного, вдумчивого обращения с каждым ребенком, чтобы точно определить его склонности и способности, с тем, чтобы постараться развить одни и погасить, свести к минимуму другие…

Сидевшие в актовом зале по-разному отреагировали на этот вдохновенный монолог. Асет не отрывал восторженных глаз от Заманжола Ахметовича. Взглянув в президиум, Заманжол встретился с ненавидящим взглядом Дарьи Захаровны и заметил затуманенный взор Галии Досовны – ветерана школы, отлично знавшей, как трудно, почти невозможно соблюсти эти простые принципы в их школе.

 

 

                                                                   19

 

В решающий момент любой организм мобилизует все имеющиеся резервы, но когда момент этот проходит, силы покидают мгновенно. Стоило Роману Владимировичу чуточку расслабиться после нейтрализации зятя и дочери, как ноги его подкосились, и он грохнулся всем своим грузным телом, как только перешагнул порог кабинета.

Неотложка отвезла старика в частную клинику, там его сначала поместили в реанимацию, потом перевели в отделение интенсивной терапии и, убедившись, что вернуть его в сознание невозможно, определили в отдельную палату и приставили специальную сестру. Павловский находился в коме, и по распоряжению Кантемира Шейхова, знавшего о новом завещании, Алексей Борн установил дежурство своих ребят у дверей палаты. Алексей приказал не допускать в палату никого без его ведома, даже Надежду Романовну.

Том Вильсон надолго поселился в одной из камер темницы под дворцом Павловского. Старик не успел передать Алексею Борну никаких распоряжений насчет зятя. А Надежда Романовна не стала интересоваться судьбой своего мужа. Она сочла, что его уже нет в живых. Да и зачем он ей нужен? После того, как она видела его, валяющегося в пыли камеры пыток, Том в ней не мог вызвать ничего, кроме чувства брезгливости. К тому же они давно не жили, как муж  и жена. У него имелась любовница – какая-то стриптизёрша из ночного клуба, у нее - любовник. Правда, у него есть жена. Которая знает… ну, или догадывается обо всем. Но молчит. И будет молчать. Конечно, теперь, когда Надежда перестала быть наследницей отцовых миллиардов, может все измениться. О-о! Она достаточно изучила этих людей! Но ей всегда казалось, что он любит ее не за ее богатства…

Юрий Крымов, заместитель Тома. И женою его была близкая подруга Надежды Наталья. Наталья росла сиротой в детском приюте. Но ей повезло – если можно отнести все на везение – она выиграла конкурс и получила государственный грант, дающий возможность учиться в одном из престижных университетов Англии. И вот так они с Надеждой стали сокурсницами и, находясь в тысячах миль от родного острова, они подружились. Одна – дочь миллиардера, другая – круглая сирота.

А по возвращении на остров подруги не расстались, и по протекции Павловских Наталья получила высокое назначение в один из офисов компании. Она оказалась талантливым экономистом и за прошедшие годы сделала блестящую карьеру. Вышла замуж за способного военного, который в тридцать лет сумел стать генералом. Надежда Романовна увлеклась бравым генералом, когда узнала, что Том имеет любовницу, кстати, не одну – оказалось, что муж гуляет налево и направо.

Вообще-то Юрия Крымова вряд ли можно назвать любовником в полном смысле этого слова. Этот молчаливый и скрытный мужчина умел владеть собой и, если не считать того, что они встречались изредка и так же изредка занимались любовью, то их отношения не могли дать поводов к сплетням. Правда, Том знал обо всем – как-то в запальчивости Надежда бросила в лицо мужу слова о своей любви к мужу своей подруги. Наталья же вела себя корректно с подругой, она ничем не выказывала знание того, что та спит с ее мужем. Когда Надежда предложила Юрию пост заместителя начальника службы безопасности компании, Крымов принял предложение и подал в отставку. С тех пор Вильсоны и Крымовы дружили семьями, мужья были объединены общей службой, жены – подруги тоже трудились на одном поприще. Вернее было бы сказать, что трудилась одна Наталья, ибо, будучи помощницей главного менеджера, то есть, Надежды Павловской, она фактически все дела вела сама.

Эта умная женщина не препятствовала связи своего мужа с подругой, ибо эта связь была неослабной пружиной, двигавшей Крымовых вверх по крутой служебной лестнице. Теперь, после своего низложения, Надежда Романовна решила опереться на них, чтобы с их помощью попытаться прибрать к рукам ускользающую власть над компанией. Кантемир Шейхов, председатель совета директоров,  уже подписал приказ об освобождении Тома и Надежды Вильсон от их должностей в правлении компании и назначении на их место Юрия и Натальи Крымовых соответственно. Ничего еще не зная об этом, Надежда Романовна поехала к подруге, чтобы обсудить создавшееся положение с ней и ее мужем, и заручиться их поддержкой.

 

                                                           20

 

Вместе с Бекханом с поезда сошла женщина, которую поджидала машина. Она предложила подвезти, в машине было место, но он отказался. Ему хотелось пройти пешком, подышать родным воздухом, вновь ощутить подзабытый аромат степи.

Между разъездом и аулом, чуть в стороне от проселка, находилась излучина небольшой реки, в дни его детства полноводной, а впоследствии перегороженной каскадом плотин, чтобы предотвратить окончательное пересыхание. Бекхан уже и не помнил, когда научился плавать. И здесь, и на той горной речке, куда они потом переселились, он проводил все лето, купаясь в любой воде. Даже в дни ледохода он пропадал на реке, катался с друзьями на льдинах, нередко оказываясь в ледяной воде.

Сейчас жалкий вид стоячей воды ничем не напоминал бурные потоки реки детства, когда в дни весеннего половодья до аула доносился мощный рев разгулявшейся воды. «Сколько лет прошло с тех пор? – спрашивал себя Бекхан, - За двадцать пять – тридцать лет все так изменилось. Куда девалась вода? И снегов тогдашних уже нет».

 Бекхан вспомнил, как улицы заметало наглухо, и до весны никакая техника не могла их расчистить от снега. А между домами и постройками приходилось рыть в снегу траншеи, ходы сообщения. «Что стало с природой? Быть может, она обиделась на нас за небрежное отношение к ней?» - думал он.

Долго смотреть на мутную, зацветшую воду Бекхан не смог. Он отвернулся и зашагал к аулу. Осенняя желтеющая степь колыхала пятна седого ковыля и  не нарушила своей равнодушной сосредоточенности – мало ли кто проходит мимо?

Тягостное впечатление от замусоренной, зарастающей реки усугубилось нежилым видом родного аула. Бекхан не узнавал улиц; да таковых и не было – только руины, рядами тянущиеся с двух сторон остались от тех или иных улиц. Он ориентировался по редким сохранившимся домам. И везде торчали пни –  деревья спилили на дрова.

Аул встретил Бекхана могильной тишиной. Даже у обитаемых домов не видно никого. Так, облает лениво редкая собака, и все. Бекхан уже жалел, что приехал…

 Вот и его дом. Нет ни кустов, ни деревьев, выращенных своими руками из тоненьких лозинок-саженцев. Доски, которыми он заколотил окна, оторваны; стекла перебиты, рамы сняты. Вместо окон и дверей зияют проемы. Двор зарос  лопухом в человеческий рост. Бекхан растерянно взирал на этот погром, и ему вспомнились слова недавнего попутчика: «Землетрясение? Война? Как будто ураган пронесся разрушительный!»

- Не уберегли мы твой дом, Бекхан! – раздался за спиной знакомый голос.

Бекхан обернулся. С виноватой улыбкой на постаревшем лице к нему подходил Бейсеке – бывший сосед и дальний родственник. Они поздоровались и обнялись.

- Все ли живы - здоровы? Хорошо ли в городе? – интересовался Бейсеке, не торопясь выпускать Бекхана из своих объятий.

- Спасибо, все хорошо, - отвечал тот бодро, - Наши передают вам привет. Как  здоровье у вас? Как поживают апай, дети, внуки?

- Потихоньку живем с именем Аллаха на устах. Все по-прежнему. Да и что с нами случится? Здоровье иногда пошаливает, но это возраст, годы…

Затем добавил, спохватившись:

- Что ж мы тут стоим! Пойдем к нам. Твоя апай ставила самовар, а я ремонтировал уздечку. Тут прибежал Асхат, помнишь его, он еще при вас родился? Прибежал и говорит: «Какой-то человек стоит у дома дяди Бекхана». Я подумал, - опять залез кто-нибудь за досками. Сладу нет от этих грабителей, уже средь бела дня воруют!

- Да ладно, ага, не казнитесь. Все равно разбирать, - успокоил старика Бекхан.

- Как – разбирать?! – возмутился Бейсеке, - Я не сплю ночами, охраняю, надеясь, что вы вернетесь. Переругался с детьми, упрекаю за то, что не углядели, а ты приехал – и разбирать?

- Простите, ага, но мы уже не вернемся. Да и что здесь делать? Я приехал, чтобы продать дом на слом. Пока совсем не растащили.

Бейсеке молчал невесело. Между его бровями углубились скорбные складки, и он зашагал, ведя гостя в дом.

 

Бейсеке потчевал Бекхана лучшими кусками молодого барана, зарезанного специально для дорогого гостя. Были приглашены все оставшиеся в ауле родственники. Присутствовали  почтенные аксакалы и ажей; немногие начальники: аким, смотритель разъезда и директор школы. Все вначале молча наслаждались нежной бараниной, но по мере насыщения за столом завязался разговор вокруг злободневных тем – бедственного положения аула, цен на скот и корма, на товары и продукты. Директор школы и аким говорили о проблемах школы, смотритель разъезда – о железной дороге, родственники расспрашивали Бекхана о жизни в городе, и, покачивая головами, слушали его невеселый  рассказ.

- Все хают город, но, однако, все туда бегут, - насмешливо заметил один из гостей. Бекхан возразил:

- Да, много народу перебралось в город, но там отнюдь не рай. Особенно для людей в годах, с большими семьями. Молодежь как-то устраивается, и молодых людей охотней берут на работу. Но, с другой стороны - что в ауле делать? Вы сами только что говорили - невыгодно держать скот. А для чего еще здесь жить?

- Положим, люди живут здесь не только из-за скота, - подал голос Бейсеке. Ему не понравились последние слова Бекхана.

- Я, например, не хочу в город, хотя, быть может, не бедствовал бы там – все же пенсия у  меня ветеранская. Да и старуха получает немного. Дети не отказались бы, им здесь скучно. Но…

Бейсеке помедлил, передавая бульон гостям. Все почтительно молчали, ожидая продолжения.

- Но я не представляю жизни там. Что я буду делать в городе? Разве что доживать? –  и он обвел взглядом сидящих за столом, словно ожидая, что кто-нибудь даст ответ на этот вопрос.

- Доживать, - продолжал Бейсеке, не спеша отхлебывая бульон из пиалы, - значит, ожидать смерти. А здесь я живу. Живу, потому что сознаю свою необходимость, хотя бы для своего хозяйства.

И вновь он обежал глазами гостей, но те молчали, считая, что он не закончил. Не дождавшись никаких комментариев к своим словам, Бейсеке продолжал:

- Но иногда кажется мне, что мои усилия, возня с хозяйством – лишь видимость деятельности, и то, что я делаю, никому не нужно. Иногда я думаю, что наша жизнь обессмыслилась давно, и все, что мы здесь делаем – все зря. Мы умрем – и вместе с нами умрет и аул.

  

Бекхан уезжал из аула опечаленный. Он оборвал тонкую нить, что еще связывала его с местом, где родился и вырос, создал семью и провел свои лучшие годы. С местом, с которым было связано все самое светлое в его жизни. Он оставил позади ясный день - впереди темнела ночь.

Когда-то Бекхан прочел мудрое изречение, гласившее, что человек за свою жизнь должен сделать три вещи: построить дом, посадить дерево и родить сына. У Бекхана был дом, он вырастил возле него не одно деревце, у него родились и сын, и дочь, и он радовался, что не зря живет на этом свете. Но теперь его деревья сгорели в чужих топках, дом он своими руками разобрал и продал, а сын… а дети, в которых он вложил всю свою душу, чтобы они стали настоящими людьми, которым постарался передать все, что знал, что получил от своих родителей, эти дети не понимают его и не разделяют его взглядов.

Бекхан посетил могилы отца и матери на кладбище, где покоились все предки до седьмого колена. Все предыдущие поколения прожили  в этом ауле, питаясь плодами на чужой взгляд скудной, но для ее обитателей щедрой степи. Предки знавали здесь и радости, и горести; но даже в гибельные времена голощекинского геноцида не покинули родных мест. И только Бекхан изменил земле предков. И вынудили сделать это не джут, не голод, не война, а всего лишь «некоторые трудности переходного периода». Эта мысль не давала ему покоя. Он просил прощения у могил родителей, но не смог избавиться от тяжести на сердце.

Выпросив у Бейсеке коня, Бекхан отправился в степь. И опять зря! Былые чувства оказались  погребенными под наносами последних лет. Степь стала совершенно чужой; она не мчалась радостно навстречу, как в былые годы, когда он носился по степи, самозабвенно гоняясь за горизонтом. Теперь степь плелась нехотя, как и упитанный мерин под ним, который лишь помахивал хвостом в ответ на удары камчой, отказываясь переходить на галоп со своей ленивой рыси. С болью в сердце объезжал Бекхан лучшие в прошлом поля своей бригады, неузнаваемо ощетинившиеся бурьяном. Во всем вокруг лежала печать запустения, и обиженная земля угрюмо взирала на своего неблагодарного сына, не желая прощать  предательства. Бекхан понял, что ему нечего здесь делать, и уехал, как только получил деньги за материал от дома, отклонив предложение родственников еще немного погостить.

 

Только в поезде, на обратном пути, он успокоился, утешился мыслью, что переселение селян в города – неизбежный исторический процесс, происходящий во всех развивающихся странах, и что не стоит мучить себя бессмысленными упреками. То, что происходит сейчас, неизбежно, и не его вина, что это историческое переселение совпало с его временем.

   

Сразу по возвращении в город Бекхан приступил к реализации своего плана. Обходя ночные клубы, рестораны и дискотеки, Бекхан остановил свой выбор на компании молодых бездельников, показавшихся подходящими в сообщники.

Выплатив «крутым ребятам» аванс, Бекхан пообещал еще столько, если те выполнят его поручение. Некоторые молодые люди в наше время очень падки на деньги, поэтому Бекхану не пришлось уговаривать их. Да и услуга, за которую он платил, показалась оболтусам пустяковой – за такие деньги сейчас могут и убить.

И вот, наступил решающий вечер. Бекхан занял столик в ресторане и ждал, краем глаза следя за входом. Сообщники весело пировали за соседним столом, не забывая поглядывать на него. Бекхан сидел, как на иголках. «Неужели не придет?» – тревожился он, видя, с каким успехом компания тратит его деньги.  Бекхан был уже не рад своей затее. «Пустая трата денег, – думал он, - Она не придет. Сказал же этот Аскар, что она затворница. Синий чулок! Наверное, ее буксиром не вытащить, не то, что телефонным звонком!»

Но Виолетта Ким пришла. Она появилась в дверях и на секунду задержалась, пробежав глазами по ресторану. Сердце Бекхана екнуло и гулко забухало. Девушка медленно прошла мимо, коснувшись Бекхана подолом роскошного леопардового платья все тех же лилово-фиолетовых тонов. Бекхан невольно смежил веки и вдохнул в себя нежный аромат фиалковых духов.

Она сразу очаровала его. «Ах, какая она красивая!» – Бекхан некоторое время сидел с закрытыми глазами, пока чувства не вернулись к нему. Он вздохнул. Да, девушка и впрямь неотразима. Но нужно действовать. И Бекхан незаметно подал знак главарю своих наемников. Тот подождал, пока удалится официант, принявший заказ у новой посетительницы, и подошел к ней с двумя рюмочками в одной и бутылкой коньяка в другой руке. Парень бесцеремонно уселся за ее столик и предложил выпить за знакомство.

- Все зовут меня Королем, но для вас я – просто Коля, - сказал он.

- Вернитесь на свое место! – потребовала Виолетта.

- А как вас зовут? – проигнорировал Король - Коля ее требование.

- Я вам сказала, чтобы вернулись на свое место!

- Не уйду, пока не выпью с вами на брудершафт.

Лицо девушки исказила гримаса досады. Она встала и хотела  покинуть ресторан, но не так-то легко отделаться от подвыпившей компании. Парни окружили ее плотным кольцом и их главарь начал откровенно лапать ее, не обращая внимания на громкие протесты. Бекхан решил, что наступил подходящий момент для его вступления. Вобрав в себя побольше воздуха, он встал, и, подойдя к толпе, громко и властно потребовал оставить девушку в покое. Виолетта с надеждой взглянула на заступника. Но Король не выпустил ее. Он кивнул, противно улыбаясь, своим подручным, и те занялись Бекханом.

Выпивка сделала свое дело, так что парни забыли, что они должны лишь инсценировать потасовку. Бекхан, ошарашенный чувствительными тумаками, разозлился. Он злился на себя, за то, что поддался Майре; он злился на этих бестолочей, заливших глаза и забывших уговор; он разозлился на весь белый свет; и, стиснув зубы, ринулся в битву. Двоих он отправил очень далеко крепкими зуботычинами; третий удобно подвернулся под руку и испытал на себе жесткий прием самбо. Он взвыл, оказавшись на полу с вывернутым суставом. Четвертый благоразумно отступил.

Бекхан повернулся к Виолетте, но встретился с горящим взором главаря. Тот подумал, что Бекхан нарушил договоренность и в свою очередь озлился на заказчика, покалечившего его ребят. Он вытащил финку и, обнажив клинок нажатием кнопки, надвинулся на Бекхана. Оба совершенно забыли, почему они здесь и закружили, вперив друг в друга свирепые взгляды. Король то и дело взмахивал финкой, и Бекхан ловко уходил от сверкающего в воздухе лезвия. Глаза противников налились кровью, они были предельно напряжены. Толпа окружила их, гулом голосов поддерживая того или иного «бойца».

Наймиты Бекхана поддерживали своего главаря, другие посторонние посетители взяли сторону Бекхана и начали болеть за него. Некоторые, особенно осторожные, отошли к выходу, но не ушли, и с интересом следили за схваткой. Виолетта Ким, побледневшая и растерянная, стояла на прежнем месте, судорожно сжимая в руках свою сумочку. Персонал наблюдал из-за стойки бара и из дверей, ведущих на кухню. Все были рады бесплатному «спектаклю», кроме, конечно, самой «виновницы» происшествия.

Бекхан понял, что перед ним опытный и безжалостный боец, и передвигался так, чтобы не попасть под удар сверкающей стали. Противник, в свою очередь, тоже осторожничал; он понимал, что Бекхан владеет приемами какого-то единоборства, и остерегался его захвата, так как помнил, что сталось с его товарищами.

Бекхан опомнился в какой-то момент, вспомнил, с какой целью он здесь и начал лихорадочно соображать. Время идет и не исключено, что кто-то вызвал полицию. Что будет, если он попадет в руки стражей порядка вместе с этими оболтусами? И если кто-нибудь из них проболтается? Надо было как-то выходить из ситуации, и он начал делать знаки своему противнику. Но тот, то ли ничего не понял, то ли подумал, что Бекхан хочет его обмануть, но только продолжал размахивать своим оружием. Бекхану ничего не оставалось, как форсировать поединок. Он рискованно бросился вперед и тут же нож полоснул по его выброшенной вперед руке. Но боли не ощутил – лишь почувствовал, как теплая струйка потекла по локтю. Следующий прыжок  достиг цели; рука противника, сжимающая финку, в захвате, осталось довершить прием. Но в этот момент послышалось завывание сирены полицейской машины, и кто-то крикнул: «Атас! Менты!»

Бекхан ослабил захват. Он подумал, что нужно дать парню возможность скрыться. Но тот внезапно перехватил финку в левую руку и ударил с мстительным возгласом:

- На тебе, козел!

Бекхан охнул и схватился за бок. Компания его наемников бросилась наутек вместе со своим главарем. Они пробежали через кухню и подсобные помещения к черному ходу. Зажав рану рукой, Бекхан опустился на первый попавшийся стул. Виолетта бросилась к нему, испуганно наклонилась и тут же отпрянула, заметив кровь на его руке. Но быстро опомнилась и, достав мобильник из сумочки, стала вызывать «скорую».

Бекхан сидел с тихо кружащейся головой и думал о том, как плохо кончилась его затея. Появились полицейские и, сделав перевязку принесенным из патрульной машины пакетом, начали задавать свои вопросы. Естественно, Бекхан «никогда раньше не видел нападавших». Потом прибыла «скорая» и забрала Бекхана. Виолетта осталась на попечении полиции.

 

На этом первый пункт плана можно было считать реализованным. Все выглядело более чем правдоподобно. Остальное теперь зависело от Виолетты Ким. К ее чести, она навестила Бекхана на другой же день, а в ту ночь, освободившись от полицейских, позвонила в больницу и справилась о самочувствии раненого. Ей ответили, что, «к счастью, не задеты внутренние органы, нож проник в мягкие ткани и мышцы боковой части живота». Все обошлось.

  

                                                                21

 

После выписки  Владимир навестил друзей из стеклозавода. Те были злы на него и не стали даже разговаривать. Дело в том, что и им тогда досталось, а главное, их, как организаторов «беспорядков» уволили, и они теперь не могли найти работу. Видимо, попали в черный список, о котором говорил Бекхан.

И Владимир безуспешно искал предприятие, в котором хотел устроиться, чтобы уже более осмотрительно создать подпольный рабочий комитет. Он жил впроголодь, ему неудобно было просить денег у Заманжола и Алены. А Бекхан сам оказался в больнице.

Владимир перебивался случайными заработками. Иногда Алена подбрасывала продукты. В один из вечеров, когда Владимир, Сарманыч и Штангист сидели за неизменным «самопалом» и картами, последний сообщил, что из их бригады ушел рабочий. Штангист работал грузчиком металлолома на станции. Их нанимал частник, выплачивая, хоть и регулярно, гроши за тяжелейшую работу. Владимир мечтал устроиться на многолюдном производстве, чтобы сагитировать как можно больше людей и создать многочисленную рабочую организацию. Но выбирать было не из чего, и он пошел со Штангистом на станцию, в тупик погрузки металлолома.

Познакомившись с расценками, Владимир подбил грузчиков, и они всей бригадой потребовали от начальника тупика, руководившего погрузкой, увеличения зарплаты вдвое. Тот, переговорив с хозяином фирмы, пообещал выполнить это требование. Грузчики сразу зауважали своего нового товарища. Настроение у Владимира поднялось, и он стал обдумывать дальнейшие свои действия по объединению всех рабочих станции. Узнав об их успехе, рабочие других участков стали прислушиваться к словам «социалиста-утописта».

Но подошел день выдачи зарплаты, и грузчики, предвкушавшие получить в два раза больше, как им пообещал начальник, разочарованно загудели, получив, как обычно. Владимир обратился к кассиру:

- Почему не повысили зарплату?

- Этот вопрос не ко мне! – был ответ.

Владимир кинулся к начальнику тупика, но тот только руками развел:

- Я ничего не знаю. Я подаю только табель. Обращайтесь к шефу.

Грузчики бестолково шумели возле окошечка кассы. Кассир ругалась и требовала, чтобы те получили свою зарплату, она, мол, спешит. Владимир окриком заставил всех замолчать.

- Тихо! Чего без толку галдеть!

И произнес с нажимом, обращаясь к начальнику тупика:

- Звони своему шефу! Пусть он либо привезет деньги, либо приедет и объяснит, почему обманул нас. А пока никто отсюда не выйдет!

Опять люди в тесной конторе зашумели, раздались одобрительные возгласы. Кассир возмутилась и, закрыв кассу, попыталась уйти – грузчики не позволили. Она ругалась и причитала, говорила, что у нее ребенок сидит голодный, но рабочие были неумолимы. Начальник тупика набрал номер телефона своего шефа и передал мобильник Владимиру.

- Поговори с ним сам, - сказал он.

В ответ на претензии Владимира, хозяин фирмы прокричал в телефон:

- Не морочьте мне голову! Недовольны зарплатой – ищите другое место.

- Если в течение получаса мы не получим обещанные деньги, то переломаем все оборудование и сожжем контору! – пригрозил возмущенный Владимир.

- Начальник тупика и кассирша у нас в заложниках! – добавил он потом. В тот момент он и сам не знал, сможет ли осуществить свою угрозу, но, конечно, понимал, что насчет заложников он перебрал – какие из подневольных людей заложники.

Все притихли, почувствовав серьезность ситуации. Хозяин смягчил тон и попросил пока ничего не делать, пообещав привезти деньги. Вернув мобильник хозяину, Владимир сказал, улыбаясь:

- Сразу мягким стал! С ними только так и нужно разговаривать.

Грузчики повеселели, разговорились, растолклись; им стало тесно в помещении, и они высыпали наружу, в тихий, теплый вечер этой непривычно погожей осени. Душа Владимира тихо ликовала. Он добился результата! Сумел организовать выступление рабочих. Он не сомневался, что вынудит хозяина раскошелиться. Это будет первой победой в цепи последующих побед, пусть пока маленькой, скромной, но за ней последуют другие, более значительные. Перед мысленным взором рисовались картины грандиозных стачек, общенациональных забастовок, организованных им.

Грузчики шутили, рассказывали анекдоты и слишком громко смеялись, но за всем этим проступала скрываемая всеми тревога. Напряжение и смутное беспокойство возрастали с каждой минутой; шутки потихоньку прекратились, настроение постепенно сошло на нет. Хозяин фирмы задерживался, и грузчики начали переглядываться.

Солнце скрылось в темных тучах у горизонта и все вокруг потонуло в серых сумерках, внеся в души скучную безрадостность. Владимир почувствовал изменение настроения товарищей и только собрался зайти в контору, чтобы еще раз позвонить хозяину, как заметил машину, завернувшую в их тупик. За ней на территорию въехали микроавтобусы и фургоны, и вся колонна  резко тормознула возле грузчиков. Из микроавтобусов высыпали здоровенные парни в кожанках, вооруженные резиновыми дубинками, чаками и бейсбольными битами. Молодчики без предисловий накинулись на грузчиков и щедро «потчуя» их своими «игрушками», начали загонять в фургоны. И вновь Владимиру не удалось организовать сопротивление – грузчики сразу спасовали перед обученной и хорошо вооруженной «крышей» хозяина.

Эта процедура выглядела со стороны, как загон скота в скотовозы. И за ней спокойно, не выходя из своей машины, наблюдал хозяин фирмы. На его лице ясно читалось удовлетворение результатами труда своих крышевателей. Владимир дрался с превосходящими силами противника, отбиваясь внушительным куском толстой арматуры. Такими железяками изобиловал этот тупик, и если бы его товарищи были такими же решительными, как он, то они сумели бы дать достойный отпор. Но, увы, никто, кроме него и не осмелился поднять валяющееся под ногами оружие.

 В какой-то момент Владимир заметил ухмыляющегося хозяина фирмы; он взревел, и бешено вращая своим грозным оружием, против которой были бессильны чаки и биты, вырвался из окружения. Он подбежал к машине и успел врезать пару раз по раскрытой дверце. Перепуганный фирмач отпрянул в глубь салона, прикрывая голову руками. Владимир не смог достать его своим оружием – подбежавшие сзади молодчики сбили с ног и уже лежачего обезоружили. И избили тут же до полусмерти. Они уж постарались выместить на нем все свое зло, ведь их не погладят по головке за то, что была испорчена машина их клиента.

Так плачевно закончилась и вторая попытка Владимира организовать рабочих. Грузчики были сданы полиции. И к тому времени, когда они оказались в камерах, большинство уже раскаялось и выказывало недовольство Владимиром, втравившим их в это гиблое дело. Они забыли, что совсем недавно восхищались его решительными действиями.

Владимиру повезло – его поместили отдельно от всех. Этим он был избавлен от их нытья. Но ему досталось больше всех. Через все лицо багровел след от дубинки, которой пытались осадить его, когда он рванулся на прорыв. Плечи и руки распухли, правая кисть совершенно разбита. По ней пришлось большинство ударов, нанесенных, чтобы выбить арматуру из рук. Пальцы на ней напоминали сосиски. Голова кровоточила, а его никто не удосужился перевязать.

Владимир догадывался, что лицо опухло и что выглядит он не очень приглядно. Он то и дело прикладывался лбом и щеками к трубам и регистрам отопления, но облегчения не достигал. Его душа налилась лютой ненавистью к  молодчикам «крыши» – цепным псам всех этих шефов и боссов. И в нем кипела злость к своим товарищам, беспомощным и трусливым, неспособным постоять за себя.

Стало совсем невмоготу, и Владимир начал остервенело пинать дверь одиночки, изрыгая проклятия и мат. Явились два тюремщика и умелыми ударами уложили беспокойного узника на пол. Матеря тюремщиков и желая им погибели, Владимир заполз под нары. Он лежал там, и, стискивая зубы от бессилия, обдумывал планы мести – один безумнее другого.

Он был доведен до той черты, когда разум затмевается ненавистью настолько, что человек готов перешагнуть рубеж, отделяющий его от преступника, от зверя, натурально жаждущего крови своих обидчиков. И только камера, заточение удерживали его от безумных шагов.

Безусловно, Владимир принадлежал к тем, кого невозможно сломать, к тем, кто готов ответить насилием на насилие. Он твердо решил мстить, как только выберется отсюда. То, что это произойдет очень скоро, он не сомневался. «Подержат два-три дня для острастки, - думал он, - В крайнем случае, отсижу пятнадцать суток».

Когда его отвели на допрос и предъявили обвинение «в организации преступной группировки, в захвате заложников, в попытке поджога зданий и оборудования, в покушении на жизнь президента фирмы и в оказании сопротивления силам правопорядка», Владимир просто ахнул. Ему объявили, что такие обвинения «тянут» лет на десять как минимум. Он понял, что фирмачи специально раздувают это дело в назидание другим  возмутителям спокойствия.

Напрасно Владимир доказывал, что никаких заложников он не захватывал, здание не собирался поджигать, что это все были пустые угрозы, брошенные в запальчивости. Напрасно говорил следователю, что никаких сил правопорядка не было и в помине – на грузчиков напали молодчики в гражданском. У фирмачей все было «схвачено».  Следователь предъявил документ, в котором было написано, что «организованная преступная группа, возглавляемая гражданином Владимиром Павловым, оказала вооруженное сопротивление группе захвата отдела по борьбе с организованной преступностью». У следствия имелись показания свидетелей – кассира и начальника тупика, протоколы допросов грузчиков – все они единогласно подтверждали обвинение.

Следователь предложил Владимиру взять всю вину на себя, чтобы исключить пункт обвинения об организации преступной группировки. Это обвинение было самым тяжелым, и Владимир подписался под предложенными ему документами. Теперь получалось, что он действовал в одиночку, - захватил заложников, угрожал сжечь здание и оборудование, напал на владельца фирмы и оказал сопротивление полицейским группы захвата.

Он успокоился. Тень тюрьмы, зоны постоянно маячила рядом в последнее время. Он с усмешкой вспомнил, как прежде, в благополучные времена, оспаривал справедливость пословицы о суме и тюрьме, считая, что в тюрьме находятся только преступники. Очевидно,  в то время он просто не знал жизни.

После некоторых раздумий, а времени для них хватало – он содержался в одиночке - Владимир рассматривал предстоящее заключение как логическое продолжение своих мытарств. Он окажется в зоне – все правильно. Так и должно было случиться. Все события последнего времени вели к этому.  И на него нашло спокойное равнодушие. Зона – так зона! В конце концов, и там живут люди, и возможно, там не лучше, чем на воле, но, однако, и не хуже.

Недавние мысли о мести отошли куда-то на задний план. Владимир уяснил для себя, что у тех, кто упек его сюда, нет никаких личных счетов к нему, на его месте мог оказаться любой, посягнувший на их интересы. Они просто защищали эти интересы доступными им средствами. С того момента, как ему стало известно, что воли не видать очень долго, прежняя его жизнь там, за этими стенами, отодвинулась куда-то совсем далеко. Теперь его мысли крутились около понятий «камера» и «зона». Владимир вспоминал рассказы, слышанные прежде от бывших зеков, или от тех, кто сам слышал от кого-то и пересказывал с видом знатока, о порядках, царящих на зоне; рассказы о том, что можно, а что нельзя делать там. И мысленно примеряя те порядки к себе, думал, как он должен будет вести себя, попав туда. Он размышлял о том, как поступит, если некоторые из зоновских «законов» сочтет неправильными, неприемлемыми для себя. Итогом этих размышлений стало решение ни в коем случае не прогибаться ни под кого, защищать свое человеческое достоинство, отстаивать и там те принципы, которыми руководствовался до сих пор. Оказавшись в тюрьме, но еще изолированный от зековского сообщества, не имея представления о незыблемости зоновских порядков и зековских «понятий», Владимир наивно полагал, что будет и там вести борьбу за идеи, по которым следует, что люди, где бы они ни находились, должны жить по законам цивилизованного общества, по справедливости, разумно и достойно звания человека.

Но какими бы наивными ни были его мысли, Владимир понимал, что борьба не будет легкой, если даже на воле он получал такой отпор от своих оппонентов. Однако преимуществом его теперешнего положения было то, что его уже невозможно посадить, хотя он понимал, что его могут покалечить или даже убить. Но он уже не страшился ничего.

После того, как он подписал все бумаги, по которым выходило, что во всем виноват он один, его перевели в общую камеру. Там он узнал, что «товарищей» его отпустили, что они  взвалили всю вину на Владимира и покаялись. Злость на них улетучилась, и Владимир только усмехнулся их низости.

Дело быстро двигалось к завершению. Владимир приготовился к долгой разлуке с вольной жизнью и старался отговорить Алену от намерения нанять дорогого адвоката при свидании с ней. Зачем зря тратить деньги, раз судьба его уже решена теми, кто негласно властвует в этом городе.

 

                                                                 22

 

Как и следовало ожидать, Балжан «встала на дыбы», как только узнала о намерении Заманжола взять на воспитание «совершенно чужую девушку». Да еще в таком состоянии. Балжан всегда бесила особенность характера мужа, обычно такого покладистого, но которого иногда словно подменяли, и он превращался в невозможного упрямца. И то, что время от времени его посещали человеколюбивые идеи настолько абсурдные, что прямо брала оторопь!

Но Балжан все больше склонялась к мысли, что мужа и ту девушку что-то связывает. В ее голове возникали самые невероятные предположения, и как всякая женщина, она остановилась на том, что эта девушка – любовница мужа. А Заманжол теперь каждый день посещал больницу, и они с Парфеновым подолгу беседовали. Парфенову не удалось ничего выяснить. Алтынай умерла, никаких сестер у нее не было, родители ее почивали рядом с ней на одном кладбище. Нигде никаких следов – словно девушка свалилась с неба!

- Бывают очень похожие люди, а что касается родинки и шрама, то это просто совпадение, - сказал Парфенов. Заманжол не был согласен с ним. Но не стал спорить. Он считал, что, главное, сам знает, что пациентка Парфенова – это Алтынай. Заманжол был обеспокоен другим – Алтынай готовили к отправке в спец-интернат, расположенный на другом конце страны. То, что с ней произошло, так и осталось невыясненным, но Парфенов не исключал вероятности ее излечения.

- Прогресс, наблюдающийся у нее, вселяет надежду, - говорил Михаил Федорович, - Но нужно заниматься с ней, заниматься регулярно, как с новорожденным ребенком. Только в том случае можно ожидать, что она станет вновь полноценным человеком. Боюсь, в интернате не будет условий для таких занятий. Спасибо, если там научат ходить, самостоятельно есть и справлять нужду.

- Тогда не отправляйте ее, - попросил Заманжол.

- Мы не может держать ее здесь, - возразил Парфенов.

- А нельзя ли мне взять ее на воспитание? Я бы занимался с ней, постарался, чтобы она стала нормальной. Как вы думаете?

- Не знаю. Это не я решаю.

- А кто?

- Вам нужно обратиться к органам, ведающим опекой.

 

Услышав обо всем этом, Балжан прямо высказала свои подозрения:

- Что тебя с ней связывает? Она – твоя любовница?

- Ты сходишь с ума, Балжан!

- Не уходи от ответа! Вы – любовники, и ты как-то виноват в том, что с ней произошло. Я это чувствую!

- Ничего подобного! – отвергая это предположение жены, Заманжол подумал: «Виноват? Да, я виноват перед Алтынай. Но как объяснить это тебе! И поймешь ли ты? Сможешь ли ты поверить в нашу с Алтынай историю?»

- Тогда дай разумное объяснение заботе о совершенно чужой девушке!

- Какая разница, чужая она или своя? Должен же кто-то помочь человеку, попавшему в беду! Если мы не позаботимся о ней, она останется такой на всю жизнь. Возможно, удастся вернуть ее в нормальное состояние. Нам с тобой легче это сделать, ведь мы оба педагоги.

- В беду попадают многие. Не собираешься же ты всем им помогать! Почему именно эта девушка удостоилась такой чести?

- Я бы рад всем помочь! Но нельзя же из-за невозможности помочь всем  отказывать в помощи одному. Мы поможем этому, а кто-то другой – другому  человеку.

- Нет, вряд ли найдется еще другой дурак вроде тебя. Если, конечно, ты и вправду не имеешь никакого отношения к ней. И знаешь что! Я не хочу ничего знать ни о каких пострадавших. У нас с тобой хватает забот и без них. Бота каждый день напоминает, что Дарья всерьез занялась тобой. Надо что-то делать. Ты бессилен против нее, пойми хоть это!

- А! – отмахнулся Заманжол, досадуя, что жена переменила тему. Менее всего ему хотелось говорить сейчас о проблемах на работе. Все мысли его занимала Алтынай.

- Пусть я бессилен против нее, но и она не сможет поставить меня на колени. Но ты переменила тему. Я хочу, чтобы ты знала – прямо с завтрашнего дня я начну добиваться опеки над Алтынай.

Заманжол не заметил, как проговорился.

- Алтынай?! – у Балжан сузились глаза, - Так, значит, зовут ее! Я же говорила, что ты с ней знаком. Чего ты темнишь, а?

- Ничего я не темню, - оправдывался Заманжол растерянно, - Просто эта девушка сильно похожа на одну мою знакомую. Ее звали Алтынай.

- Скажи лучше, что это и есть Алтынай! Ты запутался, Заманжол! Признавайся, - что было между вами?

- Нет, ты думаешь совершенно не о том! – Заманжол изо всех сил старался выдержать подозрительный взгляд жены, - Алтынай умерла. Давно. А эта девушка… эта девушка так похожа на Алтынай, что я для удобства зову ее так. И потом, - нужно же дать ей какое-нибудь имя. Пусть будет Алтынай. Понимаешь?

- Не понимаю! Я ничего не хочу понимать! Алтынай – не Алтынай, мне все равно! Ей в нашем доме не бывать! Вот так. Твое положение в школе шаткое. Не сегодня так завтра Дарья тебя выставит оттуда. И вместо того, чтобы думать об этом, ты хочешь взвалить на нас лишнюю обузу. Ты будешь забавляться с этой своей Алтынай, и сидеть на моей шее? Этому не бывать! Можешь взять свою идиотку - даун и искать другое жилье. Кстати, можешь поселиться в каморке Владимира, она ему теперь долго не понадобится. Тоже дурак не хуже тебя! Не хотел спокойно ходить на воле, теперь будет сидеть в тюрьме.

- Что ты сказала? Как это – в тюрьме?

- Ты что – ничего не знаешь? Владимир сидит в КПЗ. Он под следствием, его скоро посадят.

- Да ну! Кто тебе это сказал?

- Валя; ее муж работает в КПЗ. Он, оказывается, сказал, что Владимиру дадут десять лет. А может, и больше.

- Когда ты узнала об этом?

- Вчера.

- И ты все это время молчала?

- А я забыла! –  вызывающе вскинулась Балжан, - Что, у меня забот кроме твоего Владимира нет?

Заманжол едва сдержался, чтобы не накричать на нее. Он стал спешно собираться. Когда был уже у выхода, Балжан крикнула вдогон:

- Куда ты, ненормальный? Тюрьма-то уже закрыта.

Заманжол выбежал, хлопнув дверью. Оказавшись на улице, сел в одну из последних маршруток. «Как может она относиться небрежно к тому, что касается моих друзей? – думал он сердито, - Зная, как они мне дороги». Немного остыв, Заманжол понял, что Балжан права – было слишком поздно – вряд ли он сегодня что выяснит. Нужно возвратиться и позвонить Алене, - она-то должна знать, что случилось. Но возвращаться не хотелось.

Он вышел на набережной и спустился вниз, к реке. Присев на жухлую траву, задумался. Темная масса воды казалась неподвижной. Она мгновенно, без всплеска проглатывала камешки, которые бросал в нее Заманжол. За спиной немолчно гудел улей города, но казалось, что река поглощает все звуки, растворяющиеся в ней без следа.

Густые заросли ивняка с одной стороны, и высокая стена какого-то строения с другой надежно скрывали одинокую фигуру Заманжола. Время от времени из зарослей доносился неясный шум, но он ничего не замечал, погруженный в свои мысли, которые от Владимира перескочили к Дарье Тирановой, а потом – к Алтынай.

«Балжан права, - думал он, - Отношения с Дарьей обострились до предела. Да еще эта Бота подливает масла в огонь. Считает себя виноватой в том, что помогла устроиться мне в школе, вот и суетится». Буквально вчера Заманжол вновь сцепился с директрисой и завучем. Произошло ЧП! Это, по их мнению. А по Заманжолу – обычная драчка. Подумаешь, сцепились два парня, угостили друг друга парой тумаков, прежде чем их разняли. Видимо, острый язык Азамата вывел из себя Шокана, а может, не обошлось без Анары – мало ли у молодых людей причин для стычек? Заманжол поговорил с ними, пожурил, добился, чтобы они пожали друг другу руки, и думал, что на этом инцидент исчерпан. Ан нет!

Каким-то образом об этом стало известно Боте. Она, естественно, оповестила Тиранову, и та, конечно, постаралась превратить «выеденное яйцо» во вселенскую катастрофу. Директриса вызвала родителей ребят, а заодно и Анары, и устроила настоящий процесс. Пригласила Заманжола, хотя он уже не был классным руководителем.

Оказалось, у Анары нет отца, и пришла ее мама – тихая, кажущаяся забитой, невзрачная женщина неопределенного возраста. Она тихо просидела до конца разбирательства, так и не взяв в толк, зачем ее вызывали.

Отец Азамата, хорошо знакомый с методами Дарьи Тирановой, сразу пообещал принять  меры к своему отпрыску. А вот папа Шокана решил разобраться, что же все-таки случилось, почему подрался сын, и кто виноват. Директор и завуч плотно насели на него, и хотя зачинщиком  драки был Азамат, постарались взвалить всю вину на Шокана. Тиранова требовала «лучше воспитывать своего сына, а не перекидывать его из школы в школу».

- Ага! – вспылил задетый за живое отец Шокана, - Значит, мы плохо воспитываем его. Возможно. Ведь мы – не педагоги. И почему учителя  стараются взвалить на родителей ответственность за воспитание детей? Для чего вы тогда? Ведь вас государство поставило именно для этого. Что с нас взять? Я – рядовой строитель, она – (он указал на жену) домохозяйка. Конечно, мы стараемся; не думаете же вы, что мы говорим сыну, чтобы он дрался и безобразничал. Все, что мы знаем, как умеем, стараемся привить в детей. Но вопрос – как это нам удается? Ведь мы – дилетанты в педагогике.

- Вот здорово! – возмутилась Дарья Захаровна его «наглости», - Да мы без году неделя, как знакомы с вашим сыном.

- Я не имел в виду лично вас, - поправился папа Шокана, - В прежней школе было то же самое. Вот вы – профессиональный педагог. Судя по вашему возрасту и должности, у вас богатый опыт. Вот и посоветуйте, что нам делать, как подступиться к парню, как его воспитывать. Ну не бить же его! Давайте поговорим спокойно и с вашей помощью выработаем действенные меры, чтобы Шокан, и вел себя хорошо, и учился лучше.

Заманжолу понравился этот искренний человек. И он хотел  поддержать его, но директор с завучем понесли наперегонки несусветную чушь об «ответственном отношении родителей к своим обязанностям»; о том, что они «должны были держать своего ребенка в руках и с самого начала не распускать его». Они прочли целую лекцию о «непредсказуемых последствиях ранней сексуальности»; они говорили, что  детям «еще успеется», и что «пусть они больше думают об учебе, вместо того, чтобы смотреть эротические фильмы». И так запудрили мозги человеку, что Заманжол не утерпел.

- Ну что вы несете! – воскликнул он, - Человек хочет получить четкие рекомендации от нас. И он прав. Он же не уходит от ответственности. Но раз его сын учится в школе, а не у себя дома, то мы в первую очередь отвечаем за его воспитание. Да, Шокан у нас недавно, и мы еще толком его не узнали. Но это ни о чем не говорит. Мы должны знать, как обращаться с ребятами его возраста. Что касается его, то он, по-моему, порядочный человек. Уровень знаний удовлетворительный. Он понятливый и вполне поддается воспитанию. Я разобрался и установил, что зачинщиком драки был не он. Но дело не в этом. Я знаю, как трудно справляться с детьми в таком возрасте, ведь они уже не дети. Они считают себя взрослыми. Да, вы правы, ожидая четких рекомендаций от нас. Я дам их вам. Но, вы должны уяснить, что педагогика – это не некий рычаг, посредством коего очень легко управлять ребенком. Человек – не машина, и не животное, которого можно направить в нужную сторону посредством кнута и вожжей. Педагогическое воздействие - это целый комплекс мер, планомерно и последовательно применяемых к человеку. И очень дифференцированных применительно к каждому отдельно взятому ребенку. Искусство выработки и применения этих мер и есть педагогика. Да-да! В первую очередь искусство, а уж потом наука, – в этом месте Заманжол удостоил выразительным взглядом Дарью Захаровну, но та нетерпеливым жестом отмахнулась от этого взгляда. Заманжол  продолжал:

- Научная составляющая сравнительно проста. Она предлагает методы анализа и меры воздействия общие для всех детей. А вот искусство… это, если вы понимаете, нечто совершенно другое. Тут знаний мало; знания – лишь инструмент, которым можно испортить, разворотить душу ребенка, а в умелых, искусных руках инструмент этот делает чудеса.

Но, даже будучи  гениальным педагогом, нельзя быть уверенным, что абсолютно владеешь душами воспитуемых. Ведь душа – это тайна, и мы можем лишь строить предположения относительно того, что творится в ней. И значит, наши действия должны быть очень осмотрительными. Чтобы не навредить. Обобщая – педагог, а это может быть и родитель, применяет весь комплекс мер воздействия, наблюдает внимательно за результатом, делает корректировку в зависимости от него, и… и все! И ждет, что из всего этого получится. И очень даже возможно, что эти усилия пойдут прахом. Да, возможно и такое! Пойдут прахом, хоть он и способный, талантливый, гениальный педагог, несмотря на все его ухищрения, на все искусство, на отличное знание педагогической науки. Пойдут прахом, ибо он имеет дело с человеческой душой. С тайной! А тайна не поддается анализу и перед ней любой педагог может оказаться бессильным. Он способен лишь приоткрыть завесу над тайной, но полностью обнажить ее не дано никому.

Вы, я вижу, растеряны. Но теряться не нужно. Подумайте, поразмышляйте над моими словами и сделайте выводы. В отношении Шокана, я думаю, нам нужно набраться терпения и не требовать от него слишком многого – ему и так сейчас нелегко. И, недопустим грубый нажим – дети в его возрасте не приемлют его. Нужно разговаривать с ними на равных. В данной ситуации не стоило поднимать такой шум и вызывать вас. Но я рад, что познакомился с вами. Я, к сожалению, уже не классный руководитель, хоть и не отказываюсь от своих ребят и постараюсь поддерживать с вами связь.

- Как это не надо требовать слишком многого! – возмутилась Тиранова, - Ученики должны чувствовать нашу требовательность. Важно с этих пор не распустить их. Нужно в корне пресекать…

И понеслось! Битый час она толкла воду в ступе, предлагая, по сути, только «ежовые рукавицы». А после ухода родителей ополчилась на Заманжола. Балжан права – дело движется к развязке. «Ну да черт с ними!» – Заманжол отмахнулся от мыслей о  неприятностях в школе и стал думать, как разрешить проблему с Алтынай. Балжан решительно против. Но и он не может отступить. Судьба невероятным образом дает шанс исправить ошибку молодости, и он не имеет права не воспользоваться этим шансом и допустить, чтобы Алтынай была еще раз похоронена, заживо похоронена в интернате. Он не имеет права отступать, и он не отступит!

Заманжол решил поговорить с Балжан и обо всем ей рассказать. Она должна понять его. Принятое решение успокоило Заманжола, и он заметно повеселел. «Ничего, мы еще поборемся, - мысленно обращался он к Алтынай, - Ничего страшного. Все образуется, мы справимся со всеми проблемами. Главное – ты жива, а остальное пустяки».

Оптимистичное настроение Заманжола чуть омрачилось, когда он вернулся мыслями к Владимиру. «Что опять стряслось? – думал он, - Во что он опять вляпался? Неужели все же отомстил тем охранникам?» Неизвестность и невозможность узнать ничего о друге удручали его. Он решил возвратиться домой и позвонить Алене.

Тем временем возня в кустах, заглушаемая шумом листвы, стала внятней, как только ветер утих. Заманжол прислушался, и до него долетели не то вздохи, не то стоны. Затем раздались голоса – сначала мужской, а потом женский.

Заманжол встал, и, стараясь не шуршать гравием, покинул берег. И тут раздался отчаянный возглас девушки:

- Я утоплюсь! Так и знай! Да, утоплюсь, и ты всю жизнь будешь каяться!

Заманжол вздрогнул. Кем и кому это было сказано? И как этот голос похож на голос Алтынай! Он выбрался на набережную и погрузился в шум вечернего города, но крик неведомой девушки еще долго звучал в ушах: «… утоплюсь, и ты всю жизнь будешь каяться!»

 

                                                                 23

 

 Наталья Крымова встретила Надежду Романовну, как всегда радушно. Но глаза ее свидетельствовали о том, что она знает обо всех сегодняшних событиях. Женщины прошли на террасу, откуда открылся великолепный вид на океан. Словно наслаждаясь ясным днем необычно погожей осени, подруги некоторое время простояли молча, подставляя лица легкому бризу. По  бухте сновали небольшие суда и легкие посудины рыбаков с косыми парусами, издалека казавшиеся игрушечными корабликами в весенних ручьях и лужах. Океан не знал забот; казалось, любуясь им, человек не может думать о каких-то мелочах вроде житейских и служебных неприятностей. Но Надежда Романовна не могла не думать о своих проблемах.

- Где Юра? – справилась она.

- На службе, - ответила Наталья и добавила, - Я все знаю, Надь. Меня сегодня вызвал Шейхов и назначил на твое место. Я… я не смогла отказаться. Надеюсь, ты не будешь меня обвинять, я ведь ни в чем не виновата.

- Да… конечно, я тебя не виню. Это все происки Шейхова.

Наталья качнула головой, не соглашаясь с подругой.

- Что случилось, Надя?

 Как ответить на этот вопрос? «Я при помощи Тома отравила отца, и он каким-то невероятным образом узнал об этом», - так что ли?

- Что случилось? – задумчиво переспросила Надежда и ответила вопросом, - А ты сама как думаешь?

Подруга пожала плечами. Это не очень понравилось Надежде Романовне. Она нахмурилась.

- Я всегда подозревала Шейхова, - издалека начала она, - У него непомерные амбиции и с ним у меня всегда были сложные отношения. Я неоднократно просила папу отправить его в отставку, но ты же знаешь, - упрямство старика не знает границ. Шейхову удалось настроить его против меня. Не знаю, что он там наплел, но папа лишил меня наследства. Конечно, он теперь завещает все свое состояние внукам, но ведь ты сама понимаешь – Вова с Ромой смогут вступить во владение компанией лишь по достижении совершеннолетия. А за это время Шейхов найдет способ присвоить себе все. Я уверена, - отец назначит именно его опекуном моих сыновей.

Наталья удивленно воззрилась на подругу.

- Но ведь Роман Владимирович завещал контрольный пакет своему младшему брату и племяннику, - сказала она, - Разве ты не знаешь об этом?

Надежда изменилась в лице.

- Что-о?! Какой еще младший брат? Кто тебе сказал эту чушь?

- Кантемир Всеволодович. Он присутствовал при составлении нового завещания.

- Шейхов что – совсем меня за дуру принимает? Нет у папы никаких братьев. И сестер тоже. Нет и никаких племянников.

- Нет?

- Нет! Какие к черту братья! Папа прибыл сюда один вместе со своим отцом, моим дедом. Если… если только дед не сделал сына на стороне и теперь этот незаконнорожденный выродок не взялся шантажировать папу. Воспользовавшись тем, что он впал в старческий маразм. Иначе ведь никак невозможно объяснить того, как он поступил со мной.

- Надя, неужели ты ничего не знаешь? Я не могу в это поверить. Речь не идет о незаконнорожденном сыне твоего деда. Оказывается, когда твой дед в свое время покидал Россию, твоя бабушка осталась там беременной. Неужели ты и об этом не знала?

- Н-нет… а кто тебе об этом сказал?

- Кантемир Всеволодович. А ему об этом сообщил сам Роман Владимирович. Сегодня, когда они переписывали завещание. Оказывается, твой дед перед смертью наказал Роману Владимировичу найти брата или сестру, ведь он не знал, кого родила потом твоя бабушка. И Роман Владимирович послал в Россию своего человека на розыски, и теперь тот человек сообщил, что у тебя есть дядя и у него, по меньшей мере, есть один сын. Вот им-то Роман Владимирович и завещал контрольный пакет.

Надя не могла в это поверить. Она побледнела, ее щеки пошли пятнами.

- Ну и наплел же этот подонок! – процедила она сквозь зубы, - Конечно, легче всего завладеть компанией через подставных лиц. Теперь легче легкого представить фальшивых братьев и племянников выжившего из ума старика и через них прибрать к рукам контрольный пакет. Но этот трюк у него не пройдет. Не на таких напал!

Наталья пожала плечами и отвела глаза.

- Наталья, - продолжала Надежда после минутного молчания, - Наталья, нужно срочно созвать совместное заседание совета директоров и совета акционеров. И лишить Шейхова всех прав. Пока он не узурпировал всю власть. Я знаю – он не остановится ни перед чем. Если его не остановить, он найдет способ избавиться от других акционеров. Этот человек не остановится ни перед чем. Это страшный человек!

Теперь он изолировал папу, даже меня не допускают к нему. Я не удивлюсь, если он завтра объявит о смерти папы, предъявит новых наследников в кавычках, а потом, уже от их имени составит новое   завещание, по которому и присвоит себе контрольный пакет. Том пропал, я уже не чаю увидеть его живым. Дворецкий сказал, что его увез Алексей Борн. А Борн давно сотрудничает с Кантемиром Шейховым. Это заговор. Я уволена якобы по приказу папы, но разве поверю в это, если мне не дают даже взглянуть на него. Может, его уже и нет в живых. Хорошо, хоть меня оставили на свободе, но это чисто символическая свобода. Моя охрана исчезла, мой каждый шаг под контролем, а в моих жилищах хозяйничают люди Алексея Борна.

- Алексей Борн? – удивилась Наталья, - Ты считаешь, что Борн может так поступить с тобой и Романом Владимировичем? Ведь он был так верен вашей семье.

- Вот видишь, Наташа, как вероломны люди!

- Да-а… - протянула Крымова, изобразив сочувствие на лице, - Что ты собираешься предпринять?

- Нужно, пока не поздно, собрать директоров и акционеров и изгнать Шейхова из правления компании.

- А как? Акционеров и директоров можно будет собрать, хотя это трудно сделать, когда в разгаре бархатный сезон. И ведь Кантемир  Всеволодович пользуется у директоров абсолютным доверием. К тому же такое заседание может инициировать только член одного из советов.

- Я об этом знаю. Вот почему я здесь. Ты должна будешь переговорить с директорами  и убедить их собраться на объединенное заседание. А на себя я возьму акционеров. Вся надежда на тебя и на Юру.

Это предложение не понравилось Наталье. Но она не осмелилась возражать.

- Послушаются ли нас с Юрой директора? Кто мы для них? Тем более, что Кантемир Всеволодович пользуется у них таким уважением. А что мы будем делать, когда брат и племянник твоего отца прибудут сюда и вступят в права наследства? Если Роман Владимирович самолично представит их совету акционеров?

- Неужели ты веришь в эти басни? Никакого брата и никакого племянника у отца нет! Никого папа в Россию не посылал. Иначе я об этом первая узнала бы. Это все выдумки Шейхова, а папа теперь никогда не посетит, ни совет акционеров, ни совет директоров. Вот увидишь – очень скоро Шейхов объявит о смерти папы и предъявит подставных наследников его.

Наталья молчала. Почва под ногами, казавшаяся незыблемой твердью, теперь закачалась и теперь нужно найти новую точку опоры. Что затеял старый Павловский? Неужели он и впрямь впал в маразм? Неужели Кантемир Всеволодович плетет интриги, решив воспользоваться немощью старика и его неограниченными доверием? Или Надежда просто наговаривает на честного и принципиального человека? А зачем ей это нужно? Что вообще произошло? Почему Роман Владимирович вдруг изменил завещание? Хорошо, пусть у него нашелся брат и племянник. Пусть он решил перед смертью облагодетельствовать их. Но зачем лишать из-за этого родную дочь наследства? Она как-то провинилась перед ним? Возможно. Но как?

Ее размышления прервала Надежда.

- Что ж ты замолчала, Наташа? Просчитываешь ходы? Конечно, теперь, когда я впала в немилость папы, когда я лишилась всего…

- Не городи ерунды, Надя! – оборвала ее Наталья, - Я просто не могу переварить то, что узнала сегодня. Согласись – сегодняшние новости способны сбить любого с панталыку.

Надежда Романовна кивнула соглашаясь. Этот денек надолго запомнится ей.

- Ты не догадываешься, почему Юра задержался на службе? Ставлю сто против одного, что сейчас Шейхов ведет его обработку.

- Сейчас Юрий Крымов стоит за твоей спиной, - раздался насмешливый голос, и подруги разом обернулись. Хозяин виллы приобнял свою жену и демонстративно поцеловал ее.

- Юра! – Надежда едва удержалась, чтобы не броситься на шею любовника, - Юра! Ты, конечно, обо всем знаешь.

Юрий лишь кивнул и отвел глаза.

- И вот я здесь, - продолжала Надежда тоном плохой актрисы мыльной оперы, - Ведь кроме тебя и Наташи у меня никого нет. Только вы можете мне помочь.

Юрий словно бы не слушал ее. Он обратился к жене.

- Наташа, я голоден. Распорядись быстрее накрыть на стол – я должен вернуться в офис.

Наталья высвободилась из его рук и отправилась отдавать распоряжения насчет ужина.

- Юра, это заговор, - Надежда принялась обрабатывать любовника, но тот сегодня вел себя необычно. На его холодном лице не читалось ничего, ни участия, ни желания слушать низложенную наследницу.

- Да, это настоящий заговор, - продолжала Надежда, - И это дело рук Шейхова. Он решил завладеть контрольным пакетом.

- Контрольный пакет унаследовал твой дядя, - неожиданно сказал Юрий, - Или твой кузен. Они в скором времени будут здесь. Готовится специальный самолет для их доставки. И обо всем этом распорядился сам Роман Владимирович.

Крымов повернулся к Надежде и произнес, делая нажим на каждое слово:

- Что вы натворили, Надежда Романовна?

- Что я натворила?! Что ты хочешь сказать?

- То, что вы услышали – за что Роман Владимирович лишил вас всего?

Надежда бросила взгляд через плечо – Натальи не было.

- Слушай, дурень, что ты мелешь? – процедила она сквозь зубы, вонзив гневные глаза свои в любовника, - И чего это ты тут развыкался?

Ответ Крымова вверг ее в шок.

- Кто позволил вам говорить со мной в таком тоне?! И вам не одурачить меня – если уж Роман Владимирович лишил вас наследства и отстранил от должности, то, значит, вы выкинули что-то из ряда вон выходящее. И Шейхов тут ни при чем. Я никогда не поверю, что Кантемир Всеволодович способен на бесчестный поступок.

Тут Крымов сделал красноречивый жест рукой, свидетельствующий о том, что он более не задерживает гостью. И подтвердил это словами, чтобы у нее не осталось сомнений.

- Мне нужно поужинать и вновь вернуться в офис, - сказал он, отвернувшись и устремив свой взор на океан, - Сегодня у меня был напряженный рабочий день. И он еще не закончился.

Надежда Романовна аж позеленела! Она не ожидала такого поворота. Юрий не хочет признавать долга  перед нею. Она повернулась к  Наталье, которая уже возвращалась и, поняв, что между мужем и подругой произошла серьезная сцена, сделала бесстрастное лицо.

- Наташа, послушай, что он тут говорит!

Наталья дипломатично улыбнулась и стала рядом, опершись локтями о перила.

- Мне кажется, не стоит требовать от Юры слишком многого. Он всего лишь начальник службы безопасности, и он связан уставом компании. А по этому уставу он обязан подчиняться председателю совета директоров, - Наталья пыталась смягчить ситуацию.

- Но председатель этот заговорщик! –  Надежда Романовна сорвалась на крик, - И первейшая  обязанность исполняющего обязанности начальника службы безопасности – это...

Она не договорила – Крымов повернул к ней перекошенное от злости лицо.

- Я сам разберусь со своими обязанностями! – рявкнул он, - А вам, Надежда Романовна, не стоит впутывать нас в свои грязные игры. Вот так!

Установилось гробовое молчание. Юрий вновь отвернулся, и  Надежда Романовна поняла, что ничего от него не добьется. Любовник и подруга не желали вмешиваться в возню, которую затевала она. «Да и к чему им возникать? – подумала Надежда Романовна, - Они ведь теперь в выигрыше от нашего с Томом низложения. Ну да ладно же! Посмотрим, где вы окажетесь, когда я выкину из правления компании этого Кантемира Шейхова!»

Надежда Романовна оторвалась от перил и, вложив в слова всю свою ярость, все свое презрение, бросила на прощание:

- Так-то вы отвечаете за все то добро, что я для вас сделала? Неблагодарные вы свиньи!

И она быстро сбежала с террасы и направилась к своей машине, прямо держа стан и высоко задрав подбородок. Супруги переглянулись.

- Зря ты так резко, -  заметила Наталья с укоризной, проводив глазами бывшую уже подругу.

- А как еще с ней разговаривать? Что, я должен из-за нее начать заваруху, которая кончится неизвестно чем? Пусть сами там разбираются!

- Но она будет мстить, - предупредила Наталья, глядя на отъезжающую машину.

- Ну и пусть! С чего я должен подставляться? И что она для нас такого сделала? Я пахал от зари до зари, налаживая службу безопасности, пока ее Том развлекался и кутил. А ты? Она не помнит о тех миллиардах прибыли, полученных благодаря  твоим советам, благодаря политике, выработанной тобой? Ведь, по сути, ты исполняла ее обязанности. Главный менеджер! Как же!

- Все это так, но она будет мстить. И не дай бог, если она победит. Тогда нам конец! Тебе стоило бы предупредить Шейхова, сказать ему, что Надежда затевает что-то подлое. По-моему он не догадывается об опасности, раз позволяет ей свободно разъезжать. Ему нужно принять меры, как-то нейтрализовать ее.

- Кантемир Всеволодович ей не по зубам. И потом, - это между нами, - приказ об ее отставке подписал сам Роман Владимирович. Я собственными глазами видел его подпись на том приказе. Шейхов сам не знает, почему он так поступил с дочерью и зятем, но очевидно на то имелись веские причины. И он прав. Нельзя, чтобы такие люди правили компанией. Говорят, будто он помутился рассудком. Но я в это не верю. Если он снял с должностей Надежду и Тома, и доверил все дела Кантемиру Всеволодовичу и тебе, значит, с головой у него порядок. Это самый разумный шаг из всех возможных. А что касается его брата и племянника – то чего не бывает на свете? Ну не выдумал же их Шейхов, в конце концов!

- И я так думаю. Кантемир Всеволодович не из тех, кто устраивает заговоры и плетет интриги. Но в любом случае нам нужно быть предельно осторожными и не дать втянуть себя в какую-нибудь авантюру, - заключила Наталья.

 

Пока супруги беседовали, Надежда Романовна выбралась на кольцевую автостраду, и, утопив педаль газа до предела, устремилась вперед. Она бормотала проклятия и угрозы. Мощный мотор вмиг разогнал тяжелую машину, и она полетела, как стрела, то и дело обгоняя другие автомобили.

Казалось, что она бесцельно гонит машину, чтобы дать разрядку нервам. Но это было не так. Надежда Романовна имела цель, и целью этой была усадьба другого человека, поддержкой которого ей нужно заручиться. Геннадий Аристархович Цветов, один из главных акционеров компании, сопредседатель совета акционеров – влиятельнейший человек в правлении компании. В руках этого человека находился второй по величине пакет акций. К тому же он люто ненавидел Кантемира Всеволодовича Шейхова. И на то у него имелись веские причины.

              

                                                                  24

 

Назавтра, после происшествия в ресторане, рано утром, Виолетта Ким была в больнице. Она была уже в джинсовых шортах и в маечке сиреневого цвета. Волосы все так же в роспуск, но теперь эту вольную прическу завершали солнцезащитные очки, кокетливо водруженные на голову. В одной руке она держала цветы, а в другой – объемистый пакет со всевозможными яствами. Ее не сразу пропустили, и она некоторое время простояла в коридоре. По отделению распространился слух, что к поступившему ночью герою приехала какая-то супермодель на крутой тачке.

Когда Виолетта появилась в дверях палаты и отыскала глазами Бекхана, она  виновато улыбнулась ему. Бекхан же весь подобрался – предстояло приступить к серьезной игре. Он поднялся и невольно поморщился от резкой боли в раненном боку.

- Не вставайте! Вам нельзя! – забеспокоилась девушка и поздоровалась, передавая ему букет. Бекхан не сразу нашел подходящее место для фиалок (а это были именно они, очевидно, девушка любила все фиолетовое) и держал в руках, перекладывая из одной в другую. Он пододвинул гостье стул, а сам остался стоять.

- Да что ж вы стоите? – воскликнула Виолетта, - Сядьте. А лучше, ложитесь. Вам, наверное, нельзя вставать.

Бекхан постарался взять себя в руки. Он улыбнулся, и, положив букет на тумбочку, опустился на койку.

- Как ваше самочувствие? – поинтересовалась Виолетта. Видно было, что она немного смущается.

- Спасибо, все хорошо. Рана пустяковая, - отвечал бодро Бекхан.

- Давайте знакомиться, - предложила девушка, протянув свою  руку. Ладонь оказалась очень нежной на ощупь. Но где-то в глубине, за этой нежностью угадывалась упругая сила. Бекхан не сразу расстался с этой ладонью; он словно прикоснулся к чему-то очень знакомому, только давно забытому.

- Меня зовут Виолеттой, но можете звать Ветой. Или Летой. Так зовет меня мама и так намного короче.

Бекхан кивнул, соглашаясь, но заметил:

- А, по-моему, уменьшительно - ласкательно должно быть Виола.

- Нет, - возразила девушка, - Я не люблю это имя, оно напоминает виолончель.

Бекхан улыбнулся.

- Хорошо, буду звать вас Ветой. Оно напоминает ветку, веточку.

Подумал и добавил:

- Веточку сирени, весенней сирени в цвету.

Виолетта тоже улыбнулась. На этот раз более уверенно; видно было, что ей приятен этот комплимент.

- Я хочу поблагодарить вас за вчерашнее, - сказала она, стараясь уйти от темы своего имени, - Вы – настоящий мужчина!

- Не надо, - заскромничал Бекхан, - Любой на моем месте так бы поступил.

- Вряд ли, - не согласилась Виолетта, - Мужчины сейчас такие трусливые. Я уже перестала  их уважать, но вчера поняла, что ошибалась.

- Нет, не все мужчины трусливы. Многие в подобных случаях предпочитают не ввязываться оттого, что боятся за своих близких. Эти отморозки могут потом отыграться на детях. Или женах.

- Может быть. Я как-то не подумала об этом. Но, как же вы? У вас нет близких? Нет жены и детей?

- Есть. Жена и двое детей. Но я не смог остаться безучастным – ведь и моя дочь могла оказаться на вашем месте. И вообще, если молчать, эти подонки сядут на голову. От них нет прохода; они думают, что весь город дрожит от страха, и они могут делать все, что им заблагорассудится. Я хотел показать, что это не так.

- Да, это правда. Нельзя спокойно посидеть где-нибудь без того, чтобы не пристали. Ну, а вчерашние вовсе обнаглели. Если б не вы, я не знаю, как бы отвязалась. Я так испугалась!

- Признаться, и мне было страшно. Я думал, что персонал вмешается. Но и их можно понять. Кому сейчас нужны лишние проблемы?

- Да, – согласилась Виолетта и добавила, с восхищением оглядывая крепкую фигуру Бекхана, - А вы молодец! Выступить против пятерых, - на это не каждый решится. А как вы их швыряли! Можно сказать, вы совершили подвиг. Да-да! Ведь они запросто могли вас убить! Я была в шоке, когда тот бандит начал размахивать ножом… и потом, когда он вас порезал. Когда я увидела кровь на вашей руке…

- Давайте Вета, не будем об этом, - перебил ее Бекхан, - Признаться, мне неприятно вспоминать о вчерашнем. Все хорошо закончилось, и ладно. Думаю, вам не стоит одной посещать такие места. Да еще так поздно.

- Конечно! Но я обычно и не хожу в рестораны. Вчера был один странный звонок. Звонивший даже не представился. Он сказал, что разработал уникальный проект жилого комплекса, «идеально-гармоничный», как он выразился. И просил оценить свою работу и назначил встречу в том ресторане. Я хотела, чтобы он принес проект в наш офис, я состою нештатным архитектором строительной фирмы «Мотивация», и как раз заканчиваю работу над проектом жилого комплекса. Может, слышали о нашей фирме?

- Н-нет… не слыхал, - соврал Бекхан. Лгать было внове и очень непривычно, и ему стоило больших усилий сохранять внешнее спокойствие.

- Это строительная фирма моего отца, - не без гордости сообщила Виолетта, - Так вот, тот человек сказал, что не может прийти в офис, потому что работает допоздна. Он так просил, умолял, говорил, что от реализации проекта зависит все его будущее. Я и согласилась. Но он так и не появился. А тут эти хулиганы…

- Наверное, опоздал и пришел, когда вас там уже не было, - предположил Бекхан, - Или, может быть, пришел, но испугался, видя, что там происходит.

- Возможно. Но если он еще раз позвонит, я пошлю его куда-нибудь подальше. Из-за него я попала в такую историю, вы вот пострадали…

«Он больше не позвонит, - мысленно ответил Бекхан, - Хотя… может, стоит сделать еще один звонок, так, чтобы не вызывать подозрений?»

А вслух произнес:

- Значит, вы работаете. Но вы так юны, я думал, что еще учитесь.

- А я и учусь. На последнем курсе архитектурного. Сейчас работаю над дипломным проектом. Знаете, проект этот…

Она замолчала, подыскивая нужные слова.

- … ну, можно сказать так, как выразился тот человек, - идеально-гармоничный. Во всяком случае, я на это надеюсь. У меня мечта – преобразить, совершенно перестроить наш город, сделать его суперсовременным, удобным во всех отношениях. Превратить его в город будущего. Понимаете?

Говоря о своем проекте, Виолетта разволновалась. На щеках ее появился легкий румянец, глаза заблестели. Бекхан понял, что она очень увлечена своей работой, своим будущим детищем. Девушка все больше нравилась ему; вначале-то он решил, что она – везучая пустышка, легко шагающая по жизни благодаря деньгам отца.

- Да-да! – сказал он, улыбаясь, - Вы увлечены чем-то вроде «Голубых городов» Алексея Толстого. Читали?

- Нет, - честно призналась девушка и добавила, - Но теперь обязательно возьму в библиотеке и прочту.

И она вновь вернулась к разговору о своем проекте.

- Проект мой почти готов. И он мне очень нравится. Я постаралась использовать новейшие мировые разработки. Но в нем много от меня самой. Не знаю, удастся ли реализовать его, все-таки он очень смелый, к тому же предполагает сравнительно большие затраты на строительство, но зато будут сэкономлены средства при эксплуатации. Новый микрорайон, если он будет построен по моему проекту, будет очень легко и удобно эксплуатировать. А главное, в нем будет легко жить. И удобно…

Виолетта увлеченно рассказывала о своем проекте. Бекхан слушал, исподтишка любуясь девушкой, незаметно изучая ее. Ее негромкий голос ласкал слух. Она была очень хороша собою. Особенно прелестны были ее большие, казавшиеся раскосыми глаза, светившиеся светом таланта и ума.  Правильные черты  лица напоминали чьи-то; что-то знакомое постоянно проглядывало во всем облике девушки, все время отвлекая Бекхана, старавшегося держаться нити ее рассказа. Он обладал отличной памятью на людей, на лица и теперь испытывал легкое раздражение, оттого, что не мог вспомнить, кого же напоминает она. Вообще, с первых минут знакомства, он почувствовал расположение к этому милому существу, словно она сразу стала ему близкой и родной.

Бекхан был рад и не рад знакомству с ней. Он сразу почувствовал, что в его жизнь влилась свежая, бодрящая, многообещающая струя; он почувствовал, что его жизнь изменилась, уже изменилась с появлением этой девушки, хотя все еще оставалось на своих местах – он по-прежнему безработен и нищ и совсем еще не уверен, сможет ли реализовать свой план, который казался теперь, после знакомства с Виолеттой Ким, просто авантюрой, безответственной затеей.

Его уже начали мучить угрызения совести; он понял, что ему непросто будет водить за нос такую замечательную девушку. Бекхан жалел, что она оказалась не какой-нибудь заносчивой посредственностью, как он представлял ее себе, когда составлял свой план. Ему совсем не хотелось превращаться в лжеца и обманщика, особенно теперь, рядом с такой девушкой.

Виолетта заметила, что Бекхан ее не слушает, и замолчала.

- Извините, вам это, наверно, не интересно…

Бекхан спохватился.

- Нет-нет! Почему же? Я вас внимательно слушаю. Я понял, что вы очень увлечены  этим проектом, и я  верю, что он – самый лучший. И верю, что вы реализуете свою мечту.

Потом, чуть помедлив, он спросил:

- Что будете делать после окончания вуза? Будете работать в той же фирме?

- Да, наверное. Архитектор наш уходит на пенсию, и папа предложил мне его место. Нет, вы не думайте, что я только занята своим дипломным проектом. Кроме него я уже кое-что сделала. Я участвовала в проектировании  зданий и жилых комплексов, строящихся у нас и в других городах. И нашу дачу я спроектировала сама. Папе нравится, хотя уже выявились некоторые промахи...

Бекхан понял, что Виолетта нашла свое призвание, по тому, как она любила рассказывать о своей работе. Но она вовремя остановилась. Как бы ее спаситель не счел ее нескромной. Она спросила:

- А вы кем работаете?

- Никем. Я сейчас безработный. Вообще-то я в этом городе недавно…  сравнительно недавно, - поправился он, - Три года назад нам пришлось поселиться здесь. За это время сменил пять мест работы. Везде одно и то же – не платят вовремя, условий труда никаких. С последнего места уволили за то, что хотел обедать в определенное время. Другую работу пока не нашел. Кстати, в том ресторане я тоже ждал одного человека; он пообещал устроить меня на приличную работу, и я должен был… ну, вы поняли меня, да?

 И Бекхан улыбнулся. Виолетта ответила улыбкой – и словно солнышко заглянуло в это пропитанное запахами лекарств помещение.

- Но и я не дождался, - весело продолжал Бекхан, - Видимо и мой несостоявшийся гость оказался трусишкой.

Они одновременно рассмеялись.

- Но я не переживаю, - Бекхан беззаботно махнул рукой, - Зато я познакомился с вами.

Он взглянул в упор на девушку, и она не отвела взгляда, хотя и смутилась и ее щеки порозовели еще сильней.

- Я тоже рада знакомству с вами. И знаете что? Вы не переживайте, - я поговорю с папой и он примет вас на работу в нашу фирму.

- Что вы! Не надо, - запротестовал Бекхан для виду, - Что он обо мне подумает? Нет, Вета, не надо ни о чем просить вашего отца. Я как-нибудь сам найду работу. Вот выпишусь из больницы и найду.

- Но почему? – настаивала Виолетта, - Я так обязана вам. Вы пришли мне на выручку – позвольте и мне помочь вам.

- Я понимаю вас, но… но как бы ваш отец не решил, что я требую плату за вчерашнее заступничество.

- Нет, не подумает. Вы что! Мой папа замечательный человек… как и вы, - она снова улыбнулась, - И нужно, чтобы вы познакомились. Сегодня он в отъезде и еще ничего не знает. Я разговаривала с ним по телефону, но ничего не сказала о происшествии. Зачем его тревожить – у него ответственные переговоры. А завтра он приедет, и мы вместе навестим вас. Он у меня простой, вот увидите.

- Мне так неловко отрывать такого занятого человека от дела, - гнул свое Бекхан.

- Но он сам сюда примчится, как только обо всем узнает. Он очень уважает мужественных людей. Я уверена – вы с ним подружитесь. Мне вы очень понравились, - и Виолетта вновь улыбнулась, и вновь палату словно озарили ласковые лучи солнца.

- Нет, я не прочь познакомиться с вашим отцом. Только вряд ли буду ему полезен. Я не строитель и никогда не работал в строительстве. Разве что разнорабочим на лопате – бери больше, кидай дальше...

- Да ну! Скажете тоже, - рассмеялась Виолетта, - Что-нибудь придумаем. Найдем работу полегче.

- Не стоит вам ломать голову и специально для меня что-то придумывать, - возразил Бекхан, - Как-нибудь найду работу. А не найду, - пойду в военкомат. Попрошусь в армию, говорят, сейчас набирают контрактников.

Заметив удивление на лице собеседницы, он улыбнулся и добавил:

- А что? Специальность я свою армейскую не забыл. Думаю, сгожусь. Как считаете? Сгожусь? Не стар еще?

Девушка растерянно улыбнулась. Она затруднялась с ответом.

- Наверно, - неуверенно согласилась она. Потом поинтересовалась:

- А какая ваша армейская специальность?

 Бекхан облегченно вздохнул. «Наконец-то разговор попал в нужное русло», - подумал он. А вслух сказал, так, словно это не имело никакого значения:

- Охрана военных объектов.

Он рискованно соврал –  Виолетта или ее отец могли навести справки в военкомате. Но у него не было выхода – нужно же подтолкнуть ее к нужной мысли.

Это ему удалось – Виолетта заинтересовалась.

- Интересно, - сказала она, - Расскажите...

- Ничего интересного, - и Бекхан небрежно махнул рукой.

- Но все же, - не отставала она, и он начал разъяснять, тщательно подбирая слова:

- Я занимался организацией охраны складов боеприпасов. Следил за работой сигнализации, сохранностью ограды, обеспечением эффективного патрулирования территорий, контролировал службу караулов. Рутинная работа, но в армии все должно функционировать, как часы.

- Вот, значит, какой вы специалист! – воскликнула Виолетта, - Нашей фирме как раз требуется такой. У нас нет начальника охраны. Прежний проворовался, и пришлось его уволить. Так что папа очень обрадуется вам.

- Но смогу ли я работать начальником охраны гражданских объектов? – артачился Бекхан, делая вид, что не разделяет ее восторга.

- Какая разница! Даже наоборот, военные объекты охранять труднее, - и Виолетта добавила безапелляционно, - Все! Решено – я предложу вас папе, он поговорит с вами и обязательно возьмет. Только вы не отказывайтесь, ладно?

И она вновь одарила его своей улыбкой, на которую каждый раз чувствительно отзывалось сердце Бекхана.

На том их первая встреча закончилась. Бекхан вышел проводить гостью в коридор, но дальше она его не пустила, сказав, что «швы разойдутся». Он вернулся в палату и, подойдя к распахнутому настежь окну, смотрел, как она шла к своей машине. Сев за руль, она взглянула на окна больницы и, заметив его, улыбнулась и помахала рукой. Бекхан ответил ей, и она умчалась, взяв с места в карьер.

 

Бекхан мог быть довольным первой встречей с дочерью президента крупнейшей строительной фирмы, тем, что сразу сумел подтолкнуть ее к действиям, ради которых и затеял эту игру. Все шло точно по плану; правда, эти оболтусы едва не зарезали его, но получилось зато лучше, убедительней, чем планировал он. Все отлично и можно надеяться, что с помощью этой красавицы он устроится на приличную должность. Все шло как надо, как и не ожидалось. Но… но со вчерашнего вечера и особенно после сегодняшнего посещения Виолетты, Бекхана начал грызть червь сомнения. Он думал: стоит ли обманом такой очаровательной, такой замечательной во всех отношениях девушки добиваться своей цели. Ничего подобного Бекхану прежде не приходилось совершать, и он очень мучился. В доселе чистой и честной душе его началась борьба между порядочностью и необходимостью совершить подлость, но исход этой борьбы был предрешен. Бекхан знал об этом, он уже перешел свой Рубикон; и он в сотый, наверное, раз зарекался не думать о новом пути. Но сомнения вновь и вновь возвращались, отравляя  душу. Наконец он разозлился.

Он сказал себе, может быть даже вслух – он этого не заметил:

- Зачем ты мучаешь себя? Ты поступаешь правильно. Почему этой Виолетте все, а твоей дочери ничего? Чем Зайра хуже ее? Или чем я хуже этого Владимира Кима? Тем, что не захотел вовремя подсуетится? Он же попросту «прихватизировал» СМП, будучи его директором. Или не мог бы жениться, как он, на дочери замминистра, бросив жену с ребенком? Почему те, кто не имеют совести, живут припеваючи? И на каком основании они презирают нас, считают нас ущербными, считают, что мы неспособны жить хорошо, хотя мы неспособны лишь лгать и обманывать? Они все время обманывали нас, так почему теперь нам не обмануть их? Может быть, тот старик в поезде это и имел в виду, говоря: «Когда мы поумнеем?» Да, наверно, пришло время поумнеть. Пора! И все! Хватит мучить себя дурацкими сомнениями. Ты не можешь допустить, чтобы совесть, принципы, убеждения разрушили твою семью, разлучили тебя с твоими детьми, которые тоже хотят реализовать себя, как эта Виолетта. Ты не можешь допустить, чтобы Зайра превратилась в базарную бабу и всю жизнь проторчала на рынке. И ты не можешь забичевать, как Владимир, который уже стоит одной ногой в тюрьме и закончит дни свои на какой-нибудь зоне.

 

Ему удалось лишь немного вздремнуть – пришла Майра.

- Что опять случилось?! – она даже еще не присела.

Бекхан не хотел ей всего объяснять. Да это и невозможно – в палате лежат двое покалеченных в автомобильной аварии. Но Майра требовала отчета.

- Сядь, Майра, - попросил Бекхан, - Я тебе все расскажу… потом.

- Нет, ты совсем стал несносным! Работу потерял, продал дом, и сразу в ресторан?

- Майра, я тебе все объясню, - досадовал Бекхан, - Это совсем не то, о чем ты думаешь. Я тебе все объясню.

Майра не отрывала от него своего тяжелого взгляда. Она вздохнула и грузно села. Больничный хлипкий стул скрипнул, жалуясь, но выдержал. Майра перевела взгляд на фиалки и тут заметила пакет с продуктами. Заглянула туда и начала вытаскивать: несколько банок черной икры, дорогую колбасу двух сортов, ветчину в блестящей обертке, кругляшок настоящего голландского сыра. Потом последовали фрукты: яблоки, апельсины, отдельно пакетик лимонов, - видимо Виолетта обожала их. Бананы и ананас. Майра все это богатство вынимала поштучно, рассматривала внимательно и,  покачав головой, бросала на свободную застеленную койку рядом с койкой Бекхана.

         Закончив, она взглянула на мужа и спросила:

         - Это все она нанесла? – Майра уже знала об истории с заступничеством. Бекхан кивнул.

         - Богатая… - только и сказала она. Бекхан вновь кивнул. Потом сказал:

         - Забери домой – пусть Зайра с Алиханом полакомятся. У меня нет аппетита.

        Майра бросила на него презрительный взгляд, но ничего не сказала и принялась укладывать фрукты и продукты обратно в пакет.

       - Что сказал врач? – спросила она, и по ее виду и тону Бекхан понял, что ее не интересует, что сказал врач. Но он пересказал жене все, что узнал от врача.

       - Ладно, если сразу не помер, то теперь будешь жить, - решила Майра поднимаясь. Потом добавила:

      - Выздоравливай. А когда вернешься домой – поговорим.

      И ушла. Бекхан вздохнул облегченно – кажись, пронесло, обошлось без разборок и истерики. Он уже думал о том, стоит ли посвящать жену в свой план, но его мысли прервал вошедший Заманжол Енсеев. Бекхан не смог удержаться – усмехнулся, завидев озабоченное, тревожное лицо друга.

      - Что это с вами?! – воскликнул тот, едва успев поздороваться, - То Володя попадает в больницу, то ты.

      - Много подонков развелось вокруг, - Бекхан постарался уйти от расспросов. Тактичный друг почувствовал это и не стал вдаваться в подробности.

 

 

                                                                  25

 

Дверь камеры отворилась, как обычно, погрохотав предварительно своими замками и запорами. Тюремщик провел Владимира в помещение для свиданий, где сидел лысый человек и раскладывал какие-то бумаги на столе.

- Герман Фридрихович Цигенгагель, ваш адвокат, - сказал лысый человек и указал Владимиру на свободный табурет, - Садитесь.

- Вы назначены, или как? – спросил Владимир, усаживаясь.

- Меня наняла ваша дочь, Алена Владимировна Павлова. Я представляю адвокатскую контору «Защита». Ваша дочь считает, что вы невиновны. Ваши показания и эти документы говорят об обратном. Означает ли это, что все происходило не так, как изложено здесь?

- А какая разница, что там написано? – равнодушно бросил Владимир, - Меня посадят в любом случае. Сколько заплатила вам моя дочь?

- Окончательная сумма гонорара будет зависеть от приговора суда, поэтому мы с вами заинтересованы в одном…

- Значит, вы еще ничего не получили? – перебил его Владимир.

- Обычно мы принимается за работу после того, как клиент внесет  аванс, но ваша дочь упросила меня приступить к изучению дела, пообещав в недельный срок внести требуемую сумму. Владимир Михайлович, прошу вас, отбросьте это равнодушие и поймите, что ваша судьба зависит в первую очередь от вас самих. Поэтому предлагаю написать заявление, что против вас применялись незаконные методы воздействия, вынудившие подписать эти документы. Мы с вами составим сейчас другую версию событий, и впредь будем держаться только ее. Остальное предоставьте мне. Я считаю, что мне удастся добиться оправдательного приговора.

- А я так не считаю, - возразил Владимир, - Что бы мы ни сделали, меня посадят. Ведь все зависит от того, сколько у кого денег. Вы это знаете не хуже меня.

Адвокат нахмурился.

- Я знаю одно, - твердым голосом произнес он, – закон должен карать только преступника. И наказание должно соответствовать тяжести преступления. И мы, адвокаты, как раз и существуем для того, чтобы соблюдались эти принципы.

- Да? А что, если моя дочь не сможет уплатить аванс? Вы и тогда будете следить, чтобы ваши принципы соблюдались? – усмехнулся Владимир.

- Вы хотите, чтобы я работал бесплатно? – сердито вскинулся адвокат, - Вы отказываетесь от моих услуг, или мы приступаем к делу?

- Хорошо – хорошо! - примирительно произнес Владимир, подняв обе руки, - Будем работать. Я подписал эти бумаги, чтобы под суд не попали мои товарищи.

И Владимир кратко поведал свою историю. Герман Фридрихович записал что-то мелким, убористым почерком и дал Владимиру подписать – тот подмахнул, не читая. Герман только покачал головой. После чего проинструктировал:

- Вы ни с кем не разговаривайте без меня, а главное, ничего не подписывайте. Я иду сейчас на встречу с адвокатом истца. Попробую договориться не доводить дело до суда. Но для этого понадобятся деньги.

- Ну да, естественно, - согласился с ним Владимир, - И наверняка большие деньги. А где их взять?

Герман сделал неопределенный жест рукой и удалился. Он поехал на переговоры в фирму. Адвокат истца заверил Германа Цигенгагеля, что руководство фирмы заберет свой иск и замнет дело, если Владимир Павлов уплатит энную сумму за нанесенный материальный и моральный ущерб. Когда Алена узнала цену свободы отца, она схватилась за голову. Это была астрономическая сумма.

- Я понимаю, что таких денег у вас нет, - сказал сочувственно Герман, - Но я должен был попытаться договориться с истцом. Это не означает, что я отказываюсь от защиты или что я не уверен в своих способностях. Я постараюсь добиться оправдательного приговора. В крайнем случае, условного срока.

Алена обратилась к отчиму, чтобы одолжить деньги на аванс юристу. Она твердо решила продать квартиру, но на это требовалось время. Семен Игнатьевич хотел дать деньги, но вмешалась Татьяна.

- Алена, нам для тебя ничего не жалко, - сказала она, - В прошлый раз ты попросила деньги, и мы не отказали. Но я выяснила, что ты потратила их на лечение этого неудачника. Я понимаю – он твой отец. Но при чем тут мы? Он мается дурью, а мы с Семеном плати? Нет уж, уволь!

- Но я верну эти деньги!

- Как? Где ты их возьмешь? – Татьяна пристально вгляделась в Алену. Та отвела глаза, нервно барабаня пальцами по своей сумочке.

- Постой-постой! – воскликнула Татьяна. Она обо всем догадалась.

- Что ты надумала? Не смей, слышишь? Я переоформила квартиру на тебя, но не позволю продать ее, чтобы вытащить этого дурня. Он все равно окажется на зоне, не в этот раз, так в другой. Подумай, что ты делаешь! Скоро ты выйдешь замуж. Где будешь жить? Посмотри, сколько молодых ютится по углам, снимают комнаты за бешеные деньги. Твой отец – конченый человек. Затем тебе жертвовать своим будущим из-за него. Ему же плевать на тебя!

- Мама! Я его дочь! –  вскричала Алена, - Как ты не поймешь! И разговор не о моем будущем, а всего лишь о квартире. О квартире, которая не дороже его свободы.

- Но ему не нужна эта свобода! Он же понимает, что там ему будет лучше. Он давно стремится туда попасть. Зачем ему мешать, и при этом такой ценой? Подумай хорошенько, перед тем, как лишаться квартиры. Подумай, где потом будешь жить. А денег мы не дадим!

- Да идите вы со своими деньгами! – крикнула Алена, сверкнув глазами, - Я найду деньги, я обязательно найду и вытащу папу! Прощайте! Я больше не хочу вас видеть!

- Что это значит! – взвилась Татьяна.

- А то и значит! Можешь забыть, что у тебя есть дочь, - бросила Алена. Она крепилась, стараясь не разреветься тут же, и поспешила покинуть эту роскошно обставленную, но чужую, холодную квартиру.

Алена разыскала Заманжола Енсеева и рассказала ему обо всем. Заманжол тоже был против того, чтобы она продавала квартиру.

- Твоя мама права, - сказал он, - Тебе квартира еще понадобится. Давай лучше я продам машину. Заплатим адвокату аванс, а остальное… что-нибудь придумаем потом. Я сейчас же поеду в автосалон, сдам машину.

Алена приободрилась. «Замечательные друзья у папы, - думала она, - Вот только с мамой ему не повезло». Алена перенеслась мыслями в детские годы, в счастливые времена, когда у них в семье царило согласие. Перед ее мысленным взором возникла незабываемая картина – она лежит, обняв ручонками прильнувших к ней родителей, и лепечет: «И мама моя, и папа мой!»  И папа с мамой, умиляясь ее словам, целуют ее, и смеясь, толкаются и дурачатся…

В носу у Алены защекотало, и она не сумела сдержать слез. Она шла, не в силах совладать с собой, не видя ничего затуманенным взором, еле уклоняясь от встречных прохожих, участливо оглядывавшихся ей вслед.

А в это время и Владимир, вернувшись от адвоката в свою камеру, вспоминал этот эпизод из их прошлого. «Неужели и тогда Татьяна была такой? – в который раз задавал он себе этот вопрос, - Почему, живя с ней рядом, я не сразу распознал ее? Или сегодняшняя жизнь так плохо повлияла на нее? Но что произошло? Какой такой катаклизм, способный подменить человека? Да, возникли некоторые проблемы, не стало уверенности в завтрашнем дне, исчезли многие иллюзии, которые-то, собственно, и поддерживали эту уверенность. Да, я совершил ряд непростительных ошибок, но кто застрахован от них? И разве все это, вместе взятое, может быть поводом, чтобы отказаться от меня, отказаться от нашей любви, от нашей семьи?»

Владимир достал сигарету, которой он поживился у Германа Фридриховича, и  стал шарить по карманам, ища спички. Думы о прошлой, благополучной жизни все еще держали его в своем плену, и они-то и не позволяли сосредоточиться и вспомнить, что спички спрятаны в щели между нарами и стеной.

«Сейчас Татьяна живет с этим коммерсантом, - Владимир рассеянно мял сигарету в руках, так и не сумев прикурить, - Может быть, он и лучше меня, кто его знает. Но что, если этот Семен в один прекрасный день обанкротится? Разорится и не сможет подняться. Да еще с отчаяния запьет. Что тогда будет делать Татьяна? Неужели выкинет и его из своей жизни? Но разве можно так жить? И для чего? И можно ли называть это жизнью? В чем ее смысл?

Неужели Татьяна настолько тупа, чтобы не понимать всего этого? Выпроваживая меня, она сказала, что хочет пожить для себя. А что, раньше она жила для кого-то другого? Ведь самая жизнь была с нами – со мной и Аленой. Как бы ни тщилась, она не сможет убедить ни нас, ни себя, что в обществе этого самодовольного болвана она чувствует себя счастливее. Что та роскошь, в которой она сейчас купается, может заменить тепло нашей доброй старой квартиры».  

Владимир вспомнил, наконец, где находятся спички. Он прикурил сигарету и несколько раз глубоко затянулся.

- Оставьте, пожалуйста, покурить, - раздался голос за спиной. От неожиданности Владимир вздрогнул. Он резко обернулся. На нарах в темном углу камеры полулежал, опираясь на локоть, коренастый мужчина лет тридцати. Видимо подселили, когда Владимира водили на встречу с адвокатом.

Владимир поздоровался и они познакомились. Парня звали Вячеславом, он был из деревни. Владимир отдал ему остаток сигареты и тот начал жадно курить и быстро добил «бычок», обжигая пальцы на последних миллиметрах.

- Что вы сделали? – спросил новый знакомый, покончив с куревом.

- Что сделал?

- Ну да. За что вас посадили?

- А-а… в общем-то ни за что, - улыбнулся Владимир.

- Интересно, - Вячеслав пожал плечами, - Сколько людей попадает сюда ни за что. Я вот тоже так.

- Бывает, - сказал Владимир и поинтересовался, - Ты откуда? Из Аксая?

- Нет, из Первомайского. Аксай дальше от нас.

Сокамерники разговорились. Никто им не мешал,  других узников не было, увели на допросы и другие мероприятия. Владимир рассказал свою историю, потом попросил Вячеслава рассказать о своей.

- Долго рассказывать, - замялся парень. Видно, ему хотелось излить душу, но он сомневался, можно ли говорить о сокровенном человеку, с которым только что познакомился.

- А куда мы спешим? – сказал Владимир и добро улыбнулся, располагая к себе этого наверняка хорошего парня.

- Вообще-то да, - согласился Вячеслав, и удобнее устроившись на нарах, сказал:

- Может, кто-то не согласится со мной, но я не считаю себя преступником. Я ничего плохого не совершил. И никто от меня не пострадал.

- Рассказывай, я слушаю тебя. Если ты сам не считаешь себя преступником, значит, так оно и есть и нечего беспокоиться. Люди могут не понять тебя, несправедливо обойтись, осудить, - это не важно, - сказал Владимир. Вячеслав кивнул и, вздохнув, начал свою исповедь.

- У меня был старший брат, Николай, и мы с ним не ладили с раннего детства. Между нами было неполных два года, а он считал, что может мной командовать. А я так не думал. В этом и был корень наших разногласий. В отличие от меня он был рослым и сильным; в нашей школе он шишкарил, и редко кто мог противостоять ему в драке. И я бывал бит неоднократно, но старался не спускать ему, и мы цеплялись с ним и дома, и на улице, и в школе.

Противостояние наше обострилось после того, как в нашем классе появилась новенькая – Юлия Савенко, девочка, ничем вроде не примечательная, но почему-то сразу овладевшая вниманием всех мальчишек и нашего, и соседних классов. Я до сих пор не могу понять, что в ней было особенного, притягательного, чем она заворожила нас. Прежние наши подружки были забыты. Вы не поверите, но пацаны табуном ходили за ней на школьных вечерах, днях рождения и просто на переменах.

В то время нам практически не удавалось попасть в клуб на танцы – зорко бдели дежурные учителя, да и взрослые, совхозные парни выкидывали нас за шкирку. Но Коля свободно туда проходил, плюя на возражения учителей. А ребята, отслужившие в армии, или студенты, не рисковали связываться с ним, памятуя о его взрывном характере и крепких кулаках, которые он пускал в ход, не задумываясь. Так вот, Коля ходил на танцы и бесил нас тем, что водил туда и Юлию, в то время, когда мы околачивались у дверей клуба, пытаясь прошмыгнуть незамеченными.

Мы, мальчишки нашего класса, считали, что Юлия принадлежит нам, и нас возмущала наглость Коли, пренебрегшего этим нашим правом. Но, кроме меня, никто не решался открыто говорить об этом. Ну, а он, конечно, чихал на все права и никому  не позволял приблизиться к своей новой подруге. Только я не отставал от Юлии, за что очень чувствительно получал от брата и постоянно ходил в синяках. Родители никогда прежде не вмешивались в наши с Колей отношения, но и они заинтересовались, что происходит, почему мы стали хуже врагов.

А Юлия одинаково одаривала своей благосклонностью нас обоих и в отсутствие Коли позволяла мне невинные ласки и поцелуи. И даже будучи с ним, она нежно мне улыбалась и посылала воздушные поцелуи, вызывая бешенство Коли, который не мог прекратить ее заигрываний.

Почему она это делала? Я не знаю. Может быть, ей импонировало, что из-за нее я принимаю побои, и она старалась выразить свою признательность? Или ей было приятно, что за нее бьются два брата, и поэтому она всеми способами стремилась поддерживать наше соперничество? Или все же она была неравнодушна ко мне? Или она испытывала удовольствие от постоянного разжигания огня между нами? Не знаю, я до сих пор не знаю истинных мотивов ее тогдашнего поведения. Но, вернее всего, она любила нас обоих, и хотела быть с обоими одновременно.

Мои к ней чувства тогда были чисто платоническими. Я был зеленым девственником и полагал, что и отношения Юлии и Коли были невинными. Но скоро я убедился, что это не так и они разожгли во мне такие страсти, что едва не погубили меня.

Однажды мы с пацанами собрались на рыбалку, и я полез на чердак за удочками. А чердак наш служил мне своего рода резиденцией, где я мог иногда и заночевать – там стояла старая раскладушка с детским матрасиком. Там же я хранил свои игрушки и всевозможные орудия – удочки, капканы и силки. Никто не покушался на мои владения, даже брат считал зазорным для себя лезть туда.

Так вот, я полез на чердак; а это было летом и, несмотря на рань, уже вовсю рассвело. На последних ступенях лестницы я услышал странные звуки, доносящиеся из чердака. Словно кто-то равномерно икал. Я насторожился, решив, что на чердак забрался какой-нибудь неизвестный зверь. Даже пришли на ум рассказы Максима Зверева, которого я очень любил тогда и читал запоем. В тех рассказах часто описывались всякие происшествия со зверями, сбежавшими из зоопарков и питомников. Заинтригованный, я продолжал путь по лестнице, стараясь не скрипеть ею, чтобы не вспугнуть зверя.

Я осторожно приоткрыл дверцу чердака и заглянул внутрь. И обомлел! На моем коротеньком матрасике, брошенном на опилки, лежала полуобнаженная Юлия. А на ней – Коля со спущенными штанами. Голые ноги Юлии упирались в стропила и как бы пружинисто отталкивались от них в такт движениям Коли. Волосы ее растрепались, лицо раскраснелось, и полуоткрытый рот издавал непонятные звуки – что-то среднее между вздохами и ритмичным иканием.

Я ошалело смотрел на эту необычную картину. В какой-то момент Юлия приподняла веки и, заметив меня, блаженно улыбнулась и подмигнула. Только тут до меня дошел смысл происходящего. Я, конечно, никогда прежде не видел, как люди занимаются сексом, и имел смутное представление о взаимоотношениях полов. Конечно, раз я был деревенским, то мне часто приходилось видеть, как домашние животные совокуплялись, и меня иногда посещали мысли, что, возможно, и люди делают что-то подобное. Я был деревенским и естественно был знаком со всеми видами мата, но никак не увязывал привычное уху с тем, что происходит с людьми. Родители наши были пуританами, выражаясь современным языком, и поэтому тщательно оберегали свои тайны и предавались супружеским утехам очень скрытно. Во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы они целовались, не говоря уж об остальном. Кино в те времена было целомудренным; я жил в информационном вакууме и в отношении девочек опускался лишь до невинных поцелуев в щечку.

Поэтому понятен шок, который поразил меня там,  у приоткрытых дверей чердака. Сердце мое колотилось, как ненормальное и меня била мелкая дрожь. Я перестал соображать и едва не сверзился с той лестницы. Не помню, как спустился, как оказался в своей комнате на кровати. Необычное зрелище сплетенных тел овладело моим внутренним зрением, и я был в состоянии, в котором, наверное, пребывают лунатики. Вновь и вновь я как бы оказывался у чердачной дверцы и видел ее обнаженное тело, ее рассыпанные по матрасику волосы, ее подрагивающие бедра и колени,  ее полуоткрытый рот. Кровь во мне кипела, я весь горел, внутри волнами прокатывалось что-то горячее и скоро я бредил.

Я оказался в своих видениях на месте Коли и как и он присосался к ее шее, а она прижимала меня к себе, обвив гибкими руками. Я не замечал, что извиваюсь на постели, тиская подушку. Только когда из меня изверглось семя, я откинулся и протяжно вздохнул. В тот момент я понял, что все мое существо пылает неистовым желанием  близости с девушкой, прежние чувства к которой казались теперь детской игрушкой.

Это желание, эта страсть овладела мной целиком; я не мог более играть с друзьями – все игры показались мне глупыми и смешными. Я не хотел больше на рыбалку и охоту, я не мог смотреть на своих бывших девчонок – они все были дурнушками и малыми детьми. Я видел лишь ее; передо мной стоял, вернее, лежал дивный образ, не дававший покоя ни днем, ни ночью. Я похудел, потерял аппетит и целыми днями не выходил из своей детской; или валялся в чердаке на своей раскладушке, воображая, что слышу Юлино «икание», чувствую ее запах и потом, в приступе бессилья колотил кулаками по матрасику. Я шептал, как одержимый, что Юлия будет моей, что обязательно приведу ее сюда, и бесконечно рисовал это гипотетическое событие в своем воображении и не мог успокоиться.

Мама подумала, что я заболел и водила к врачу, который, конечно же, ничего не нашел и посоветовал больше быть на воздухе и лучше питаться. Не знаю, до чего бы я себя довел, если б Колю не забрали в армию – он в том году закончил школу. Конечно, Юлия провожала его, и они на проводах открыто целовались, как жених и невеста. Но я воспрял духом, как только Коля вернулся из военкомата с повесткой.

Я прекратил добровольное затворничество и подключился к заботам о проводах. Домашние удивлялись моему «выздоровлению», а Коля, словно учуяв что-то, недобро косился на меня. А я улыбался ему; мой взгляд, возможно, говорил: «Что смотришь? Давай-давай, уезжай в свою армию поскорее. А я…» Я помнил ее улыбку, там, на чердаке, когда она заметила меня, стоящего на лестнице. Я понял, что та улыбка была обещающей, я считал, что она как бы говорила: «Хочешь, и с тобой я так буду делать?» Я все это вспомнил и с нетерпением ждал, когда наступит утро, и мы проводим Колю на автобус.

И вот наступил этот долгожданный момент. Раскрытые двери автобуса ждали брата, а он, попрощавшись с родителями, друзьями и подругами, стоял и не мог оторваться от Юлии. Водитель беспрестанно сигналил и ругался, говоря, что опаздывает. Я подошел к Коле с протянутой для прощального рукопожатия рукой; он сверкнул недоверчивым взглядом, небрежно хлопнул по моей ладони и  рывком вспрыгнул в начавший трогаться автобус.

Он выглянул из автобуса и нахмурился, заметив, что Юлия обняла меня. Одной рукой она махала старшему брату, а другой прижимала к себе младшего...

Рассказ Вячеслава прервал грохот отворяемой двери, и Владимир с неудовольствием обернулся. Тюремщик ввел в камеру еще одного узника.

- Неужели нельзя нормально открыть дверь?  – сказал Владимир.

Тюремщик одарил его недовольным взглядом.

- Заткнись! – прикрикнул он, - Дома будешь командовать. Если только выйдешь живым из зоны.

 

                                                              26

 

Заманжол Ахметович разрывался на части! События круто взяли его в оборот. Дарья Захаровна ежедневно находила повод для придирок и превращала любой пустяк в грандиозный скандал. Из-за нее Заманжол ходил по школе, как разведчик по вражескому тылу. Один неверный шаг мог погубить его. С другой стороны его одолевала проблема, возникшая на ровном месте. Чтобы заплатить аванс  адвокату Владимира, Заманжол решил продать машину, но обнаружилось, что номер на кузове выбит невнятно, а может, перебит, и в автосалоне отказывались выдать деньги, пока не выяснится, не в угоне ли машина. Была оповещена полиция, и машину переместили на штрафную площадку. И теперь полицейские задергали Заманжола вконец!

Он знал, что все уладится и автосалон примет машину, которую прислал из Германии его бывший ученик, и она никак не могла быть в угоне. Но время шло, Алена была в отчаянии, так как Герман Цигенгагель каждый день требовал аванс и грозился забросить защиту Владимира. Тогда Заманжол решил занять денег у Бекхана и поехал в больницу.

Бекхан поправился и вот-вот ожидал выписки. Затянувшееся бабье лето позволяло ходячим больным проводить свободное время во дворе больницы  в небольшом сквере между корпусами. Там и прогуливался Бекхан после недавнего посещения Виолетты. Он был в отличнейшем настроении. Дела шли, как и не мечталось. Он был уже зачислен в штат фирмы на ту должность, занять которую стремился. Его навестил сам президент «Мотивации»; он и вправду оказался простым и приятным в общении. Правда, встреча была коротенькой – Владимир Ким торопился. Но и за те десять минут Бекхан сумел и на отца произвести впечатление не меньшее, чем на дочь.

Виолетта каждый день навещала Бекхана и с каждым разом все дольше задерживалась подле него. Они увлеченно беседовали на всевозможные темы. Их продолжительным свиданиям способствовала погожая погода этой осени, позволявшая уединяться в укромных местах сквера. Они прогуливались там или сидели, спокойно разговаривали, не боясь надоедливых глаз и любопытных ушей.

Она только что уехала;  Бекхан, очарованный ее обаянием, редким для ее возраста умом и верностью суждений, мягким, тактичным нравом, образованностью и воспитанием, неторопливо возвращался в больницу. Он невольно сравнивал ее со своей дочерью, и, находя непонятное сходство между ними, должен был, однако, признать, как первая превосходит последнюю по всем статьям. Потом  Бекхан подумал о жене, и горько усмехнулся. Майра никак не могла тягаться с Виолеттой. Они были, как земля и небо.

- Бекхан! Эй, Бекхан! – услышал он знакомый голос и заметил направлявшегося к нему Заманжола. Тот выглядел неважно – основательно легли дуги под глаза, в переносицу врезались две глубокие линии. Но Заманжол светло улыбнулся, радуясь встрече с другом. Сердце Бекхана сжалось, предчувствуя недоброе, но он взял себя в руки и ответил приветливой улыбкой. Друзья обменялись крепким рукопожатием.

- Как здоровье? Рана заживает?

- Да, все хорошо. Со дня на день ожидаю выписки. Скорей бы, надоело тут…

- Куда спешишь, отдохни, пока есть возможность. Я бы не отказался недельку-другую здесь поваляться – запарился! – признался Заманжол.

- Что - так плохи дела?

- Да что у меня! Справлюсь как-нибудь. Вот у Володи дела точно плохи. Адвокат вот-вот бросит его защиту – требует уплатить аванс. Машина моя застряла в полиции. Ситуация – глупее не придумаешь! Ты же знаешь, ее прислали из Германии, а говорят – в угоне. Думаю, скоро разберутся с ней. Но… время! Времени у нас нет.

- У нас? – Бекхан произнес это как-то странно, как показалось Заманжолу. Тот пристально взглянул на друга, - ему не понравилось непроницаемое лицо Бекхана и тон, каким был задан вопрос.

- Ну да, у нас с Володей. Алена попросила взаймы у отчима, так, оказывается, Татьяна запретила давать деньги. Аленка молодец! Болеет, переживает за Володю. Хотела продать квартиру, чтобы заплатить адвокату, но я отговорил – лучше я продам машину, уплатим аванс, а там посмотрим. Я без машины обойдусь, а где она потом будет жить?

- А-а… - протянул Бекхан и поинтересовался, - И что, Балжан не возражает?

- А она не знает пока, - сказал Заманжол улыбаясь, - Я ей еще не говорил. Чтобы не мешала. Сказал, что машина сломана и стоит в гараже. Начнет еще бегать в автосалон, в полицию, поднимет шум, - только ее там не хватает! И потом, машина моя, личная. Ее мне подарили – почему я должен спрашивать ее разрешения? Перебьемся как-нибудь без нее, есть же общественный транспорт. Сейчас главное – обеспечить Володе квалифицированную защиту, а машина – дело наживное. Но вот с ней-то как раз запарка. Решил вот к тебе обратиться. Выручай! Одолжи на недельку, на десять дней, от силы.

- Нет у меня денег, - сказал Бекхан, нахмурившись. Предчувствие его не обмануло. Неприятное началось.

- Ты же говорил, что продал дом в ауле, - напомнил Заманжол.

- Те деньги нужны мне самому… -  Бекхан отвел глаза.

- Но я верну. Неделя - и  верну. Понимаешь, завтра последний срок. Без этого адвоката Володе кранты. Ему вкатят по максимуму – десять лет!

Бекхан молчал, собираясь с мыслями. Он должен сейчас рвать по живому.

- Заманжол, я же сказал – деньги нужны мне самому, - медленно проговорил Бекхан, глядя в непонимающие глаза друга. Завтра и у него был «день платежей» – его наемники потребовали окончательный расчет. Набрались наглости. Бекхан хотел послать их подальше, но они пригрозили рассказать обо всем Виолетте Ким. Так что нельзя рисковать – эти придурки могут испортить все дело.

- Деньги нужны самому, - повторил он, - Я не могу, ну никак не могу отдать их тебе.

Но Заманжол не унимался.

- Знаешь что, - сказал он, - Попроси у своей новой знакомой. Ты говорил, что она – дочь президента фирмы. Что она обеспеченная девушка. Я знаю, тебе будет неловко, но у нас и вправду безвыходная ситуация. Объясни ей все, скажи, что не для себя, для друга, она должна понять. И скажи, что я верну долг с процентами.

Час от часу не легче! Бекхан нагородил тут, подставился под нож, мучается угрызениями совести, не спит ночами, и сам же разрушит тот идеальный образ, только-только воздвигающийся в глазах Виолетты? Что она подумает? Она помогла устроиться на такую работу. И теперь еще клянчить деньги? Нет! Нельзя рисковать совсем еще хрупкими отношениями, обещающими исполнение всего задуманного. И ради чего, собственно, он должен всем этим рисковать?

- Нет, я ни у кого не буду просить денег, – еще тверже, еще внятнее  выговаривая слова, произнес Бекхан. И добавил, чтобы окончательно прояснить ситуацию, чтобы дать понять, что он уже не тот Бекхан, который сначала думал о других, а уж потом о себе.

- Послушай, Заманжол. Давай поговорим откровенно. Чего ты так хлопочешь о человеке, который сам добивается, чтобы его посадили? Зачем хочешь пожертвовать машиной? Что - она тебе не нужна? Или у тебя не будет проблем с Балжан из-за нее? Зачем тебе все это?

Заманжол не понял. Он недоуменно смотрел на друга, – что это? Шутка? Но разве так шутят?

- Не пойму, что ты несешь! – сказал он, - Или  шутишь так неудачно?

- Какие шутки, Заманжол! – вскричал Бекхан, - Какие шутки! Все! - дошутились, доигрались. Я больше не хочу играть в эти игры. Я не хочу, как Володя, лишиться семьи и сесть в тюрьму. Я хочу жить! И я начинаю другую, новую жизнь.

Заманжол некоторое время  пристально вглядывался в Бекхана, переваривая услышанное. Потом сказал:

- Та-ак… и что это за жизнь… такая новая?

Бекхану не понравился тон, которым были сказаны эти слова. Он упрямо мотнул головой и заговорил, глядя в похолодевшие глаза друга:

- Знаешь, я много думал о нашей жизни, о нас с тобой, о Володе, о наших женах и детях. Хорошая дружба была у нас, хотя наши жены и не разделяли ее. Мы исповедовали честность, порядочность, благородство, самоотверженность и взаимовыручку. И это было прекрасно. Но жизнь повернулась другим боком, и мы стали проигрывать с этими прекрасными убеждениями. И вместе с нами начали проигрывать наши жены и дети. Но ведь они не разделяют наших взглядов! Понимаешь? Мы с тобой готовы нести любые потери, платить любую цену за наши принципы, но ведь они же ни при чем! Почему Таня бросила Володю? Мы с тобой прекрасно знаем, почему. Погоди, не спеши с ответом, выслушай меня.

Бекхан разволновался. Он закурил, вытащив сигарету из пачки подрагивающими пальцами. Сделав несколько глубоких затяжек, продолжал:

- И у тебя серьезные трения с Балжан, а у нас с Майрой дошло до последнего предела. Дошло до того, что она предъявила ультиматум - либо я меняю отношение к жизни, либо… ну, ты сам понимаешь.

Бекхан затянулся, и, опережая Заманжола, собравшегося возражать, заговорил вновь, исторгая слова изо рта вперемешку с сигаретным дымом:

- Знаю! Знаю, что ты хочешь сказать! Что Татьяна с Майрой и Балжан - глупые бабы, что они мещанки и обывательницы, и что нам не следует идти у них на поводу. Но дело не только в них. Не знаю, понимает ли тебя Амина. Да она еще совсем мала. А моя Зайра сказала, что я неправильно живу, и что от этого страдают они оба – и она, и Алихан. Что прикажешь мне делать? Они – мои дети, и я обязан дать им образование, выдать замуж и женить, дать минимум необходимого для жизни – сносное жилье с обстановкой. Это мои обязанности отца; я обязан исполнять их, что бы ни думал о жизни, какими бы принципами ни руководствовался. Это правильно?

- Ну, в общем, это так…

- Но если это так, разве я имею право в угоду своему мировоззрению отказываться от своих обязанностей? От своего долга?

- Но кто требует этого от тебя? Одно другому не мешает!

- Не-ет, Заманжол, мешает! Еще как мешает. Каким образом я выполню все, о чем только что говорил, если у меня гроша ломаного за душой нет? Как, скажи, мне быть, если образование стало платным, если жилье стоит бешеных денег, не говоря о других вещах?

Заманжол молчал. Бекхан продолжал:

- Вот видишь, все упирается в материальное, в деньги. В проклятые деньги, которые мы с тобой презирали. А где их взять, если за честный труд платят мало и нерегулярно? И если для того, чтобы их заработать, нужно упрятать подальше чувство собственного достоинства. Я много думал обо всем этом и пришел к выводу, что раньше нам было проще придерживаться своих убеждений. Когда многие блага давались относительно легко. Только работай, остальное приложится само собой. В этом отношении мы напоминали овец, стоявших в теплой кошаре, где было вдоволь корма, но где, как нам казалось, было мало свободы. И тогда хозяева, вняв нашему ропоту, выпустили нас в степь, где свободы хоть отбавляй, но там дует ледяной ветер, и почти нет корма. И тут оказалось, что многие овцы - не овцы, а самые настоящие волки. И они начали задирать и поедать тех, кто и теперь, в бескормной, гибельной степи решил остаться овцой, не захотел есть себе подобных. Так вот, я больше не хочу оставаться овцой! И не дам себя съесть! Не зря говорят: «С волками жить – по-волчьи выть!»

Заманжол глядел на Бекхана в великом сожалении; тот молчал и задумчиво следил за тем, как растет столбик пепла на конце своей сигареты.

- Мм-да-а, - протянул Заманжол, - До чего может дойти человек!

Бекхан промолчал. Тогда Заманжол заговорил вновь:

- Да, Бекхан, ты вроде правильно все обрисовал, образно. Но мы – все же люди, а не овцы или волки. Мы люди, и с тобой происходит что-то очень плохое, раз ты видишь в нас зверей.

- Думай, что хочешь, но когда-нибудь и ты поймешь, что нам  не оставлено выбора, - сказал Бекхан, не глядя на него, - Когда Амина подрастет… и предъявит счета.

- Нет! Выбор всегда есть, - возразил Заманжол, - Только каждый выбирает свое.

Он сделал шаг и добавил:

- Что ж, теперь нам не о чем говорить. Прощай!

Заманжол пошел прочь. Бекхан двинулся было следом, но Заманжол внезапно обернулся и остановил его.

- Не провожай! – словно приказал он. И добавил:

- Может быть, ты в этой своей новой жизни что-нибудь и приобретешь. Но сейчас ты потерял нас, меня и Володю.

Бекхан остался стоять, а Заманжол быстрым шагом пересек больничный двор и исчез за углом здания.

 

                                                             27

 

Машина Надежды Романовны Вильсон мчалась по автостраде по направлению к лесному массиву на юго-востоке. Там находилась усадьба, в которой жила семья Геннадия Аристарховича Цветова. И поляна, на которой разместились строения, и довольно обширный кус чистого леса, примыкающий к усадьбе, были огорожены высоким, но незаметным забором. Все там утопало в зелени и цветах, оправдывая фамилию владельцев.

Надежда Романовна равнодушно поглядывала на окрестный пейзаж; но если б она обладала более утонченной натурой, то обязательно остановила бы машину, чтобы насладиться открывшимися красотами – сдержанным буйством красок, волнующим глаз контрастом между желтыми, оранжевыми, багряными тонами умирающей листвы и темной зеленью хвои. Хвойные породы - сосну, ель, кедр завезли сюда еще старообрядцы, и за прошедшие с тех пор века образовались смешанные леса и чистые боры, напоминающие позднейшим пришельцам из России родную сторонку.

В промежутке между лесом и шоссе золотыми волнами колыхалась спелая нива, перемежаемая участками стерни, чересполосицу с сытно черневшими загонками вспаханной зяби. Потом пошли плантации овощей и небольшие поля с бесчисленными раскатившимися мячами – бахчи, расцвеченные пестрой одеждой работающих на них людей и разномастью запряженных в подводы лошадей.

Где-то там начиналась грызня за власть, плелись интриги, готовились заговоры, одна из участниц которых пронеслась сейчас мимо. Но до той возни не было  дела крестьянам, радующимся ощутимым плодам своего нелегкого труда.

В свою очередь и Надежда Романовна, окинув беглым взглядом людей, плодами трудов которых пользовалась ежедневно, тут же о них забыла, вложив послушную рулю машину в крутой вираж. Ей было не до этих работяг, копошащихся на земле; ее мысли были заняты одним – чью сторону возьмет Геннадий Цветов, как убедить его помочь ей вернуть потерянный пакет акций и низложить Кантемира Шейхова. Надежда Романовна понимала, что придется призвать все искусство убеждения, наобещать горы золота и благ, чтобы умный и осторожный акционер согласился участвовать в неблаговидном предприятии, которую затевала она.

Геннадий Цветов имел короткую и жесткую растительность на лице и голове. Прибавьте к этому колючий взгляд вечно хмурых глаз и непростой, придирчивый характер, и вы поймете, почему он не пользовался расположением всех, с кем ему приходилось иметь дело. Особенно он не нравился женщинам, и в былые времена Надежда Романовна не удостаивала его своим вниманием. Вот поэтому-то она и держалась неуверенно. Тем более, что она будет вынуждена выступить в роли просительницы.

Да, этот человек казался неприятным. Но в кругу семьи Цветов преображался. Здесь он превращался в нежнейший цветок, распространяя благоухание общающийся с женой и лепестками-губами ласкающий трех дочек – близняшек. Старшие дочь и сын уже обзавелись семьями и жили в столице. Цветов не любил смрадный и шумный город и предпочитал жить в лесной тиши после непродолжительной зимы, проведенной в зимней квартире в центре столицы.

В тот момент, когда Надежда Романовна вывела машину из виража и начала торможение перед поворотом на усадьбу, Геннадий Аристархович приступил к занятиям музыкой с дочерьми; он сидел за роялем, а прелестное трио репетировало под руководством папочки довольно сложную партию в три голоса. Он обладал абсолютным слухом, и если бы судьба и провидение не направили его деятельность в другое русло, из него, возможно, получился бы отличный дирижер. Дочери его – три прелестных цветочка, унаследовали отцов дар и подавали большие надежды. Они участвовали в вокальных конкурсах и уже становились лауреатами. Отец лично занимался их музыкальным образованием, никому не доверяя столь ответственное дело. Им посвящал он все свободное время, отказывая себе в таких удовольствиях, как бокал вина в изысканном обществе, или вечер в казино за картами, или разгон шаров в бильярдной мужского клуба. Поэтому можно представить его неудовольствие, когда в разгар занятий ему доложили, что «прибыла госпожа Павловская - Вильсон». Цветов уже знал о ее низложении; но она  оставалась дочерью фактического владельца компании, и не принять ее он не мог. Сегодня ее лишили всего, а завтра опять вознесут на вершину Олимпа. Можно ли предугадать капризов старого маразматика?

Чертыхнувшись про себя, Геннадий Аристархович пошел встречать нежданную гостью, соображая на ходу, чем же вызван визит этой заносчивой особы. Вообще-то, низложение дочери Романа Павловского порадовало его. Эта спесивая дама давно бесила его.

Добившийся успеха в жизни благодаря личным качествам, энергии и таланту, Цветов терпеть не мог тех, кто приобретал высокое положение в обществе по простому факту удачного рождения. А бездарных  выскочек вроде Тома Вильсона он ненавидел и вовсе! Тогда почему он согласился принять Надежду Вильсон? Только ли переменчивость капризов старого Павловского тому виной? Нет. Приезд бывшей наследницы мог означать только одно -  затевалась крупная игра, ставкой в которой был контрольный пакет акций компании. Зная натуру Надежды Романовны, можно было предположить, что она не успокоится и не смирится, а попытается вернуть утраченное. Да, скорее всего, это так. Но при чем тут он, Геннадий Цветов? И почему он не велел сказать, что его «нет дома»?

Председатель совета директоров, ненавистный Шейхов тому виной! Этот вечный соперник. Дело в том, что эти высокопоставленные лица компании родились на одной улице пригорода столицы, оба были сыновьями мелких лавочников, учились в одной школе, в одном классе, а потом и в одном университете. У них был одинаковый старт и до окончания вуза они шли рядом, не в силах опередить друг друга. Оба учились отлично, оба были спортсменами, добивавшимися примерно одинаковых результатов в своем виде спорта. Разница была только в том, что в Геннадии Аристарховиче проявились способности музыканта, а Кантемир Всеволодович компенсировал это своим  искусством оратора и организатора.

К их соперничеству примешалась еще и любовь. Оба студента влюбились в одну девушку, Сару Хейман, красавицу брюнетку, умницу, дочь преуспевающего банкира, но она выбрала Шейхова. Правда, впоследствии Цветов женился на дочери не менее богатого человека, но обида осталась на всю жизнь.

После университета пути соперников разошлись. Кантемир Шейхов принялся карабкаться по служебной лестнице, начав с должности мелкого служащего в одном из офисов компании «Надеждинский морской порт» и со временем добился доверия самого Романа Павловского, так что тот поставил его на должность председателя совета директоров. А Цветов удачно женился. И грамотно употребил приданое жены – небольшой пакет акций перспективной компании. Правда, в те времена мало кто догадывался об этой самой перспективности, о том, что через пару десятилетий ставший международным морской порт острова превратится в локомотив экономики всего островного государства и акции его взлетят к заоблачным высотам, превратив держателей в миллионеров. Геннадий Аристархович прикупил еще несколько десятков ценных бумаг и сосредоточил в своих руках второй по величине пакет акций компании и вошел в число самых влиятельных акционеров, разделив с самим Романом Павловским пост председателя совета акционеров. И тут-то пути соперников с детства вновь скрестились.

Шейхов так и не смог найти общего языка с Надеждой Романовной. Между ними сохранялись холодные неприязненные отношения, и что бы ни делал председатель совета директоров, какие бы удачные решения ни принимал, Надежда Романовна была недовольна. Она постоянно требовала от отца отстранить Шейхова от должности, на что тот, естественно, не соглашался.

В отличие от Шейхова, который построил свою блестящую карьеру благодаря протекции Романа Владимировича и открыто игнорировал его дочь, Цветов старался не конфликтовать с Надеждой Романовной. Старик продержится пять, шесть, от силы десять лет, а потом компания перейдет к его дочери. Поэтому он всегда брал сторону Надежды Романовны при обсуждении дел, в пику Шейхову, ну и, чтобы не потерять расположения будущей владелицы компании.

С тех пор, как пошли разговоры о болезни Романа Владимировича, и в офисах зашептались о шаткости положения Шейхова, который неминуемо слетит со своего места, как только компания перейдет в руки Надежды Вильсон, Цветов ходил с довольной улыбкой на своем щетинистом лице. Скоро, очень скоро он посмеется над своим извечным соперником!

Но неожиданно все перевернулось вверх дном. Оказалось, что он слишком рано похоронил своего соперника. Тот крепко сидит в седле, а самоуверенная наездница сброшена с коня и оказалась за пределами беговой дорожки ипподрома.

Геннадий Аристархович не любит эту заносчивую особу, но он связан с нею одной нитью. Ее окончательное низложение означало бы одно – установление единоличной власти Кантемира Шейхова. А этого Цветов, ну, никак не может допустить.

 

 

                                                          28

 

- Как тебе Бекхан Кенжеевич? – этим вопросом начала разговор с отцом Виолетта.

- По-моему, толковый будет работник, - ответил Владимир Иванович. «Толковый работник» – максимально положительный отзыв у этого человека. Девушка довольно улыбнулась. Она была рада тому, что отец одобрил  кандидатуру на вакантное место начальника охраны фирмы, которую предложила она.

Вообще-то подбором людей в охрану занимался заместитель Владимира Ивановича, Рахат Аскеров. Но в этот раз в это дело вмешался он сам и предложил Бекхана Кадиева. Аскерову пришлось согласиться, но он не смог скрыть неудовольствия, чем вызвал злорадную улыбку присутствовавшей при их разговоре Виолетты. Этим актом Владимир Иванович еще сильнее раздул пожар вражды между своим заместителем и дочерью.

Виолетта родилась и провела детство в деревне. Мама ее была дояркой, и первая половина жизни девочки Леты прошла между домом, школой и фермой. Училась она хорошо, и никто не мог тягаться с ней в их девятилетке. Отец покинул их давно. Мама говорила, что он не смог привыкнуть к ее глухой деревне, а в город переселяться не захотела она – не любила городскую суету и многолюдья.

Потом, когда немного подросла, Виолетта поняла, что была более веская причина развода родителей. Отец никогда не приезжал к ним, но зато регулярно присылал деньги и не забывал поздравить Лету с днями рождения. А, начиная с пятого класса, она начала ездить к отцу в гости и ей там, в городе, очень понравилось.

Оказалось, что у папы есть жена, очень молодая и красивая. Лариса Васильевна обрадовалась Виолетте и сразу взяла падчерицу в оборот. Лариса, так она велела себя называть, принялась учить деревенскую девочку искусству выглядеть эффектно. Лариса бессчетное количество раз на дню переодевала, причесывала и перекрашивала покорно улыбавшуюся девочку, показывая при этом, как нужно держать голову и стан, как обращаться с мужчинами, чтобы сразу поставить их на место. Она таскала девочку с собой, посещая все значительные места своего города.

Когда встал вопрос о дальнейшей учебе, о десятом классе, Виолетта наотрез отказалась учиться в интернате на центральной усадьбе совхоза и настояла на городе, несказанно обрадовав Ларису Васильевну. Виолетта жалела маму, но не могла же она связать свое будущее с пустеющей деревней, где остались одни старики и старухи. Мама уперлась, намертво вцепившись в свою умирающую родину, хотя Владимир Иванович предложил бывшей жене любую квартиру в любом районе города. Мама отказалась – она у Виолетты гордая.

Виолетта училась уже в университете, когда случилось что-то серьезное, и отец поселился отдельно и перестал видеться с Ларисой Васильевной. Вета первое время жила то с отцом, то с мачехой, но скоро последняя так достала выпадами в адрес отца, что пришлось отдалиться от нее. А теперь Виолетта жила практически одна. Президент фирмы не знал покоя и находился в постоянных разъездах, посещая многочисленные филиалы и стройплощадки, разбросанные по всей стране, наведываясь к поставщикам и смежникам. Сегодня был один из тех редких дней, когда Владимир Иванович был дома, и дочь приготовила специально для такого случая изысканный ужин, по рецепту из кулинарной книги, и теперь он поглощал этот шедевр, как заурядную похлебку общепита.

- Знаешь, он замечательный человек! – говорила Виолетта, наблюдая за отцом, который рассеянно ел, думая, видимо, о своих нескончаемых делах.

- Представляешь, он всю жизнь провел в ауле, был механизатором совхоза, а знаком с такими философами, как Ницше, Гегель, Шопенгауэр, Фейербах, и очень толково, как ты любишь выражаться, судит о них, - продолжала она увлеченно и спросила, чтобы вызвать отца на разговор о человеке, который занимал ее в последнее время, - Ты можешь представить такое?

- Ну почему нет? – отвечал, пожав плечами, Владимир Иванович, - В ауле ли, в городе – какая разница? Везде есть все для самообразования. Было бы желание. Вот только редко кто так просто, для души, для ума изучает философию.

- Ты прав. Скольких я видела студентов и студенток, бездумно конспектирующих тех философов, пишущих рефераты и доклады, а потом обо всем забывающих, так и не вникнув в суть их трактатов. А Бекхан Кенжеевич… Он удивительный человек, папа!

Говоря о своем спасителе, Виолетта словно загорелась. Глаза ее блестели и рассыпали яркие лучи. Владимир Иванович с интересом взглянул на нее.

- Я вижу, ты им увлечена, - заметил он, - Но он в отцы тебе годится.

- Вовсе нет! - возразила она, слегка покраснев, - Между нами всего двадцать лет. И он на десять лет, как минимум, выглядит моложе своего возраста. Но дело не в этом. А в том, что я впервые встретилась с человеком, мужчиной, который обладает такими качествами. История,  которая стала причиной нашего знакомства, говорит о его отваге и силе. Те подонки запросто могли его убить, но он не отступил и бросился безоружным на нож. И это не все. Нет, и я уже успела в этом убедиться, нет сфер, о которых он не мог бы компетентно вести беседу. Притом, высказывает оригинальные суждения, подчас самые неожиданные, заставляющие задуматься, по-другому взглянуть на то, что нам преподавали в школе и университете. Все говорит о том, что он не просто знакомился с трудами философов и  произведениями писателей, но много думал, размышлял и выработал собственное мнение о предмете тех трудов. И он с одинаковой легкостью рассуждает о вещах самых сложных и самых простых, и что интересно, он может сложное представить простым, и наоборот. Я с его помощью совершенно по-новому воспринимаю многое, по-другому взглянула на всю нашу жизнь. А какое у него чувство юмора! С ним легко и весело…

- Ты нарисовала идеальный образ. Это говорит о влюбленности, - сказал, улыбаясь, Владимир Иванович, - Осторожно! Ты говорила, что у него есть семья.

- Да иди ты! – отмахнулась весело Виолетта, - Пообщайся с ним и тогда сам поймешь, какой это человек.

- Да-да, как-нибудь… - пообещал Владимир Иванович и спросил, слегка нахмурясь, - Но, как ты думаешь, справится он с обязанностями начальника охраны?

- Раз Бекхан Кенжеевич согласился занять эту должность, значит, он уверен в себе, - отвечала Виолетта, тоже посерьезнев, - И потом, разве охранять военные объекты проще, чем гражданские?

- Да, конечно. Но… ты же понимаешь, что Аскеров будет небеспристрастен к нему.

- Опять этот Аскеров! –  воскликнула Виолетта с заметной досадой, - Иногда мне кажется, что он твой начальник, а не наоборот. Почему ты не поставишь его на место? Он до того обнаглел, что хамит мне. Терпеть его не могу! Будь моя воля…

- Вета, я знаю, что вы с ним просто несовместимы психологически. Но согласись – это не повод для увольнения толкового работника.

- Не знаю, в чем его толковость. Разве только в том, что он со своими друзьями-мафиози обеспечивает фирме «крышу».

Виолетта взглянула в отцовы глаза, но Владимир Иванович отвел их и пробормотал что-то маловразумительное.

- Все говорят об этом, и мне стыдно за тебя, папа! Зачем нам содержать паразитов? Неужели нельзя обойтись без этих темных личностей? 

- Знаешь, может быть и можно. Но я не могу рисковать фирмой. У нас работают тысячи людей, на нас завязаны десятки смежников, мои руки связаны сотнями договоров и у меня нет ни сил, ни времени думать о борьбе с этими могущественными людьми, с которыми приходится считаться даже властям! Жертвуя малым, мы сохраняем главное. Фирма процветает, число рабочих мест увеличивается, от заказов нет отбоя, - что еще нужно? Рахат Аскеров со своими друзьями обеспечивает тишину и покой, вот поэтому он мне и нужен. Да что мне? Фирме нужен! Ты пойми - он против тебя ничего не имеет. И раз вы не соприкасаетесь по работе, то нужно оставить его в покое.

- А ты не боишься, что он в один прекрасный день скинет тебя и сядет на твое место?

- Да ради бога! – Владимир Иванович рассмеялся, - Я готов хоть сейчас поменяться с ним местами, но вряд ли он горит желанием впрягаться в эту проклятую лямку.

Виолетта с недоверием поглядывала на отца, пока тот не покончил с ужином и не ушел к себе. Быстро убрав со стола и перемыв посуду, она перешла в свою комнату и, включив музыку, прилегла. Она решила почитать. Но не одолела и полстраницы – она думала о Бекхане.

У них сегодня состоялась первая встреча не в больнице, можно сказать, состоялось их первое свидание. Бекхан выписался и пригласил ее в ресторан на набережной. Он преподнес ей букет фиалок. Ее любимые цветы. Потом они сидели на летней площадке, пили неплохое балканское вино и говорили об искусстве. Потом он пригласил ее на танец. Какие у него обходительные руки! Виолетта двигалась в танце на своих ногах, но ощущение было, словно она плыла на его руках. А как он танцует! Непринужденно беседуя, кружил ее по крохотной площадке, будто всю жизнь только этим и занимался. И как он чувствует музыку, ее ритм!

Потом они прогуливались вдоль берега, чтобы закончить начатый разговор, не в силах сразу разъехаться по домам.

- … много говорят о назначении искусства, о ее роли в воспитании людей. Но правомерно ли так ставить вопрос? - спросила Виолетта, вступая на преддверие моста, - Как будто художник, музыкант или поэт задаются целью воспитать, изменить людей. Мне кажется, что движет ими стремление к самовыражению. Что вы об этом думаете? Я права?

- Ты права… - они в самом начале сегодняшней встречи уговорились перейти на «ты». Правда, Виолетта никак не могла пересилить чувство благоговения перед человеком, почти превратившимся в кумира, и продолжала «выкать».

- Ты права, - продолжал Бекхан, - но только частично. Любой художник, по-моему, только наполовину художник, а в остальном он педагог, и кроме стремления выразить себя, кроме передачи того, что творится внутри него, кроме демонстрации своего видения мира, он стремится как-то повлиять на окружающих, сделать зрячими неискушенные глаза, уши и мозг, привить людям вкус к прекрасному, к изящному, облагородить, воспитать эстетически, показать логику и гармонию нашего мира.

- Какое странное сочетание – логика и гармония, - молвила Виолетта, как бы не адресуясь к собеседнику.

- Ничего странного, - уверенно произнес Бекхан, - Без внутренней логики любое произведение искусства превратится в нагромождение образов, в хаос. А хаос и искусство – это антагонисты.

- Можно ли отыскать логику в полотнах художников экстравагантных течений, например, у сюрреалистов? А между тем их произведения – тоже искусство.

- Если логику понимать лишь как дважды два, то не отыскать. Творения сюрреалистов – отображение мира подсознательного, а у этого мира своя логика.

- Гармония, да, может быть, но логика… - все еще не соглашалась Виолетта. Она повернулась к Бекхану и улыбнулась. Находясь рядом с ним, она постоянно испытывала тягу к улыбкам, возможно потому, что Бекхан сам был улыбчивым и его улыбки очень нравились ей.

- Внутренняя гармония и есть логика, - объяснял Бекхан, - Во всяком логическом умозаключении или построении присутствует гармония, разве не так?

Сказав это, он тоже улыбнулся. Они вступили на мост. Виолетта медленно, не без некоторого кокетства скользя ладонью по перилам, вышагивала рядом и чуточку впереди Бекхана. Она любовалась рекой, по фарватеру которого мчался быстроходный катер. Она не оборачивалась к своему спутнику, но чисто женским чутьем улавливала его взгляды, украдкой бросаемые на нее. Взгляды, приятно волновавшие ее, задевавшие в ней то, что чутко и сладостно отзывалось на его присутствие рядом, на его слова, на его прикосновения, на его улыбки и взгляды.

Над рекой дышалось свободно и легко; свежий ветер ласково играл подолом модного платья, которое Виолетта специально купила для этого свидания, платья, совершенно изменившего ее облик, выявившего ее бесконечную женственность. Виолетта с удивлением осознала это, глядясь в свое отражение в примерочной супермаркета. После разрыва с Ларисой Васильевной она не носила подобных нарядов и считала их излишней роскошью. Опытный продавец рекомендовал это платье, когда Виолетта обратилась с просьбой подобрать ей подходящее. Эти продавцы знают толк в нарядах…

- А, по-моему, само понятие гармонии алогично, - она заговорила после продолжительного молчания, которое, как она думала, становилось неприличным. По правде, ей сейчас совсем  не хотелось продолжать эту, хотя и интересную, беседу. Здесь, над величественно раскинувшейся рекой, под ласковыми лучами осеннего солнца, рядом с тем, кто так непонятно воздействовал на нее, ей хотелось только идти, забыв обо всем, ни о чем не думая, внимая тем флюидам, которыми он одаривал ее, пронизывал ее трепещущее существо, возбуждая волны неведомых чувств.

Но нужно было соблюсти приличия и она продолжала дискуссию, остановившись на середине моста и опершись тылом о перила. Бекхан стал рядом, но уже лицом к реке.

- А, по-моему, само понятие гармонии алогично, - сказала она и добавила, - Вы сможете логически обосновать это понятие?

- Гармония – это признак совершенного порядка. Беспорядок всегда дисгармоничен.

- Интересно, - молвила Виолетта, полуобернувшись к собеседнику, - Но ведь гармония не предполагает наличие порядка. Попробуйте упорядочить… хотя бы джазовую композицию.

Бекхан задумался. Но ненадолго.

- Это только непосвященному кажется, что джазмен, импровизируя, беспорядочно издает звуки. Процесс импровизации – творческий процесс. Любой композитор импровизирует, сочиняя музыку. Творчество, вдохновение – это тайна, которая возможно, раскроется вместе с тайной мироздания. Мы вроде спорим, но, по сути, говорим одно и то же. Нужно глубже смотреть в корень явлений, а, погружаясь все глубже, подбираясь к основам основ, обнаруживаешь совершенно невероятные вещи. Логичное сплавляется с алогичным и при ближайшем рассмотрении начинает поворачиваться то одной, то другой стороной, постоянно меняя полюса. Гармония с какого-то ракурса кажется дисгармонией, красота оставляет нас равнодушными иногда, тогда как уродство в каких-то случаях привлекает и даже завораживает.

- Это что-то новое! – воскликнула со смехом Виолетта, - Чем может привлечь уродство?

- Нет, Вета, все старо, как мир. А произошло это потому, что человек с самого начала стремился упорядочить действительность, разложить все по полочкам согласно своим представлениям. Это красота, а то уродство, это добро, а то зло, это порядок, а то хаос и т.д. и т.п. Одна американская писательница предположила, что дьявола нет, что существует только одно начало. И в этой идее что-то есть, хотя с ней трудно согласиться. Если она права, то придется признать, что диалектический мир – это миф.

- Ого! – Виолетта округлила глаза. Возможно, от Бекхана не укрылось, что сделала она это немного театрально, что совсем не было присуще ей. Конечно, Бекхан высказывал необычные мысли, но все же они не настолько поражали ее, чтобы вызвать такую реакцию. Виолетте казалось, что в присутствии Бекхана она несколько глупеет, что ли. Ей хотелось кокетничать, озорничать, ей хотелось быть малым дитем, его любимым дитем, его баловницей. Она сдерживала эти желания, эти чувства и устремления; но знала, что ей совершенно не хочется этого делать, что ее подмывает отбросить приличия и начать дурачиться, - может быть, повиснуть у него на шее, напроситься на его руки или броситься наутек с тем, чтобы он погнался за ней. Да-да! Именно это!

Виолетта представила, что они бегут вон по тому пустынному пляжу, босиком, налегке, он в плавках, а она в купальнике; они бегут, визжа и смеясь, и она чувствует, что он вот-вот настигнет ее, повалит наземь. Приятное до невозможности, волнующее-волнующее тепло поселилось в груди и обволокло сердце, сжав его так, что оно заныло в предвкушении неведомых последствий навоображенной картины.

Виолетта усилием воли отогнала свои видения и заставила себя вновь подключиться к разговору:

- Ого! Сегодня что – день ниспровержений? Или вы шутите?

- Нет, день откровений, - сказал он, чуть понизив голос. Может быть, ему предалось ее состояние, потому что его взгляд, обращенный теперь к ней, несколько затуманился. Он продолжал:

 - Я впервые посвящаю другого человека в свои думы, делюсь плодами своих размышлений. Не хочу говорить плохо о людях, но я впервые встретил человека, с которым можно вести подобные беседы, который в состоянии понимать такие вещи. Все прошедшие годы я чувствовал себя одиноким в окружении людей. Много раз заводил я такие разговоры и очень скоро был вынужден прекратить, ибо лица моих собеседников скучнели и весь их вид выражал нежелание обсуждать эти темы. Большинство так далеко от всего, о чем мы сейчас говорим, что считают философию и другие, не относящие к повседневности, материи полнейшей ерундой. И мне так хорошо с тобой, мне кажется, что я, наконец, нашел родственную душу.

- Я польщена, - смущенно молвила Виолетта и заговорила, заметно волнуясь, - И знаете, вы – второй после папы человек, с которым я могу вести такие разговоры. Нужно будет как-нибудь свести вас – любопытно будет понаблюдать за вашим спором. А спорить он с вами будет обязательно, потому что папа ни за что не согласится с утверждением, что диалектика – это миф.

- Диалектика предполагает наличие в любом явлении, вещи двух противоположных начал. Но мне кажется, что это не так. Люди рассматривают эти явления, вещи с точки зрения людей. То есть, эти начала только для людей являются противоположными. Например, возьмем два цвета – черный и белый. Это в восприятии людей они противопоставлены друг другу. Оптики дадут им определенную характеристику, представят сложную систему спектров поглощения и отражения, разложат белый на множество цветов. Каждое явление, вещь несет в себе целый комплекс признаков и качеств, а человек, руководствуясь субъективным подходом, группирует эти признаки и качества, сортирует, образуя две категории, деля один сложный комплекс на два, и присваивает одному наименование положительный, а другому отрицательный. Или доброе – злое, или белое – черное, или полезное – вредное. И так далее...

- Хорошо, в вашей теории что-то есть. Но я ни за что не соглашусь, что не существует разделения на добро и зло. Если, например, один человек убил другого, к примеру, Дантес - Пушкина, то вы скажете, что это не зло?

- Очень трудно человеку абстрагироваться от человеческих взглядов на жизнь. Твой аргумент как раз иллюстрирует такой подход. Как выразился Ницше: «Человеческое, слишком человеческое…».  С точки зрения цивилизованного человека, сложившейся морали, убийство – зло. Но это неоднозначно. Убийство при обороне страны от оккупанта – благо. Таких убийц считают героями, их чествуют, и тем сильнее, чем  больше они убьют, а их мертвых жертв предают анафеме. С точки зрения почитателей русской словесности, гения Пушкина,  Дантес – воплощенное зло, дьявол во плоти. Но это был обыкновенный человек, со своими представлениями о чести, который видел в Пушкине соперника, противника, оскорбившего его покровителя, приемного отца, и на это оскорбление нельзя было не ответить вызовом на дуэль, по тогдашним неписанным законам, по тогдашним представлениям о чести. Да, прав был Лермонтов, говоря о том, что Дантес «…не мог понять… на что он руку поднимал». Дантес был французом и он, естественно, был бесконечно далек от русской словесности, от русской поэзии. Я говорю естественно, потому что это естественно. Для нас Пушкин – «памятник нерукотворный». А много ли мы знаем французских поэтов? Много ли русских офицеров того времени знали французских гениев? Да что там говорить! Много ли истинных знатоков и почитателей Пушкина было среди русских людей тех лет, того общества? На месте Дантеса мог оказаться любой русский офицер, неспособный понять «на что он руку поднимает». Кстати, Лермонтов пал от руки русского офицера, а ведь он значил не меньше для русской словесности, чем Пушкин. А для Николая Мартынова он был просто занудой!  Вот скажи, как бы ты охарактеризовала поступок Пушкина, если б в той дуэли погиб не он, а Дантес?

- Не знаю…  ведь, я думаю, Пушкин не был способен на убийство.

- Но дуэль – есть дуэль! Ведь ответным выстрелом он все же ранил Дантеса. И, если допустить, что Пушкин убил Дантеса, а не наоборот, то что бы ты сказала? Это было бы злом?

- Ну-у… то было бы тоже злом.

- Хорошо. А теперь скажи, что бы ты предпочла – чтобы погиб Пушкин или Дантес? Что бы отвечало твоим представлениям о добре и зле, о справедливости?

- Я никогда не предполагала такую постановку вопроса.

- И все же…

- Конечно, я бы предпочла, чтобы Пушкин остался в живых.

- Ага! Значит, убийство Дантеса зло, но зло меньшее, незначительное. Это с твоей точки зрения, с точки зрения всех просвещенных русских людей, всех почитателей гения Пушкина. А теперь поставь себя на место матери Дантеса, которая, возможно, и слыхом не слыхала о Пушкине. Что она сказала бы? Чья смерть для нее была бы меньшим злом?

Виолетта молчала. Бекхан продолжал:

- Допустим теперь, что Александра Сергеевича… - Бекхан в этом месте решил оговориться, - Прости меня за то, что я тут так треплю его имя, я очень почитаю его талант, его гений. В качестве примера можно взять любое другое имя, да того же Михаила Юрьевича, которого я очень люблю, может быть, больше всех других русских поэтов. Просто ты взяла в качестве примера Пушкина и Дантеса и я привожу аргументы, чтобы тебе стала понятна моя мысль. Так вот, допустим, что Пушкина  убил не Дантес, а задрал какой-нибудь зверь, совершенно неразумное создание, которому без разницы, кого задрать - гения или последнего идиота. Ты понимаешь, что обвинять этого зверя было бы глупо. Допустим теперь, что Пушкин сам, добровольно, неизвестно чем руководствуясь, вызвал ярость этого зверя. И погиб в его пасти. Печально, но кого винить? Зверь совершенно не понимает, на кого он поднял руку, то бишь, лапу, и мы не можем вменить ему в вину незнание русской словесности – ведь что с него взять – он зверь! В этом случае мы лишь выразили бы сожаление, что гений так неосмотрительно связался со зверем. Дантеса можно сравнить с этим гипотетическим зверем, и не менее глупо обвинять его в непонимании «на что он руку поднимал». А теперь ответь: как ты думаешь, сам Пушкин понимал, что он значит как поэт, как гений?

- Наверное…

- «Наверное!» –  Бекхан передразнил ее, но она этого не заметила, - Если уж Пушкин не понимал своего значения для русской словесности, да что там словесность, - для русской нации, то, что взять с какого-то француза? А теперь скажи, кто больше виновен в гибели гения? Тот, кто в силу своего происхождения не был способен понять значение гения, или сам гений, не осознавший, что не принадлежит себе, не понимавший, что не имеет права распоряжаться своей жизнью? Или, и понимавший, и осознававший, но так безответственно рискнувший? Так кто тут злодей? И  был ли злодей вообще?  То, что мы считали злом, на самом деле просто невежество. Невежество и дикие нравы той эпохи. Ты можешь теперь однозначно утверждать, что убийство человека человеком – всегда проявление зла?

- Все, что вы говорите, внове для меня. Но я остаюсь при мнении, что в любом случае убийство человека – зло. И я никогда не соглашусь, что в гибели Александра Сергеевича можно обвинить его самого. Он был поставлен в такие обстоятельства, его вынудили на эту дуэль, это была хорошо организованная травля.

- Да я верю, верю, что так и было, хотя вряд ли кто сейчас сможет ответить точно, что тогда произошло. Я сказал, что Дантес был обыкновенным человеком, но в том случае и Пушкин поступил, как обыкновенный человек. Он был гением, поэтом, писателем, олицетворением русской словесности. Но это все для нас, потомков и почитателей. А он был в первую очередь человеком, для самого себя он был в первую очередь человеком, простым, обыкновенным человеком. В противном случае он бы так не поступил, в противном случае он бы поберег гения. И как   обыкновенный человек, он спровоцировал дуэль с другим обыкновенным человеком, руководствуясь какими-то мелкими для нас, но очень для него важными и существенными соображениями. Ты что-нибудь поняла?

- Я поняла вашу мысль так, что если абстрагироваться от того, что для нас Пушкин – гений, то его убийство – не убийство, а смерть в поединке обыкновенных людей.

- Да, так. Для всех участников той дуэли смертельное ранение поэта  не было убийством. Для них это было результатом принятого в том обществе способа выяснять отношения, можно сказать, проигрышем в смертельной лотерее. А лотерея, согласись, не совсем вписывается в понятие зла.

- Ладно, я согласна, что привела неудачный пример. А что скажете, если убьют ребенка? Это не зло?

- А если этот ребенок – будущий Гитлер или Чикатило?

- Но ребенок – есть ребенок, не более того…

- Да, конечно. Но, если б представить на миг, что Гитлер умер бы в младенчестве, пусть даже убит, то скольких бед избежало бы человечество, скольких бессмысленных жертв не было бы! Вообще разделение людей на взрослых и детей и соответственное отношение к ним – чисто человеческий подход. Взрослый ли, ребенок ли, – это человек, и перемена тобой вопроса – наглядная иллюстрация этого подхода. Ты допускаешь различное отношение к взрослому и ребенку, а ведь они – один и тот же человек, которого, по-твоему, допускается убить, когда он вырастет. А почему? Что – человек, взрослея, теряет свою ценность? А если этот человек гений? Тот же Пушкин, например. Умри он в детстве – кто бы знал об этом? Ну, погоревали бы его родители, безутешной была бы его мама. И все! И наоборот, когда он умер, повзрослев, после того, что он сделал, совершил, состоялся – это уже было потерей национального масштаба. Я думаю, что сумел показать тебе, что все эти понятия о добре и зле – субъективные, что объективно они не существуют.

- Нет, я не согласна. Убийство – всегда зло. Если один мужчина убьет другого, сознательно, чтобы завладеть… ну, допустим, женщиной…

- Ты продолжаешь приводить примеры, иллюстрирующие все тот же сугубо человеческий подход в определении человеческих же изобретений – добра и зла. Для того, кто был убит, его убийство – зло. Возможно, для его женщины тоже; для его детей – однозначно. А для того, кто в результате убийства завладел женщиной и другим достоянием своей жертвы – благо. Все это субъективные оценки. А если рассмотреть это событие с точки зрения объективности… Что мы скажем, став свидетелями убийства одного зверя другим ради обладания самкой? Это зло? Нет. Мы обозначим это действо, как один из элементов естественного отбора, который необходим для нормального существования данного биологического вида. Человек  в некоторой степени животное и в своей жизни очень часто руководствуется инстинктами, которые диктуют расправиться со слабейшим, уничтожить его, чтобы вид размножался, беря семя от более сильного, более здорового. Это – один из основополагающих законов природы и соблюдение его в большей степени добро, чем зло, если опять же подходить с человеческими мерками. А в природе все просто, и там нет места ни добру, ни злу.

- Значит, если я вас правильно поняла, в мире объективно не существует ни гармонии, ни красоты, ни логики. Что все они – особенность человеческого восприятия…

- Вот именно! Возьмем музыку. Это – чисто человеческое изобретение. В природе нет источников гармонически чередующихся звуков.

- Почему? А шум дождя, завывание ветра?

- Это все – звуковые сочетания, совпадающие с представлениями людей о гармонии. И даже если эти шумы считать музыкой, то это очень примитивная музыка.

- А живопись? Пейзаж, например? Ведь художник лишь отображает гармонию, существующую в природе.

- Это только кажется так. Художник восхищается, увидев гармонию в определенном нагромождении скал, в определенном расположении деревьев у опушки, в чередовании света и тени и т.д. И стремится отобразить это собственное видение гармонии. И художник выбирает натуру, он не берет в качестве ее любой горный или лесной вид, первый попавшийся, разве не так?

- Да…

- А о чем это говорит? О том, что в одном месте горы или лес гармоничны, а в другом нет? Просто чередование скал, деревьев, световых и теневых полос, пятен, цветовая гамма, в одном случае, вызывает в художнике, человеке всплеск чувств, эмоций, своего рода внутренний резонанс; то есть, то, что он наблюдает, совмещается с его подсознательным представлением о красоте. Может случится, что другой человек останется равнодушным к этому конкретному пейзажу и тогда говорят либо об эстетическом невежестве последнего, либо о простой разнице вкусов. Но горы, скалы были нагромождены во время горообразования беспорядочно, и никто и ничто не заботилось о гармонии; деревья в лесу растут по принципу заполнения жизненного пространства, в вечной борьбе за солнечный свет и влагу в почве, и никак не озабочены тем, чтобы расположиться гармонично. Иными словами красота пейзажа, его гармоничность не в нем самом, а в нас.

Виолетта смотрела на Бекхана, недоверчиво улыбаясь. Бекхан ждал, что она что-нибудь скажет, выдвинет очередной аргумент, но не дождался и тогда он повернул ее лицом к реке.

- Взгляни-ка туда. Красиво?

- Ну-у, в общем, ничего…

- Ага! А теперь идем, - с этими словами Бекхан взял ее за руку и повел на противоположный берег.

- Куда это мы?

- Сейчас увидишь, - ответил он, - Это будет моим наглядным аргументом.

Он вел ее, тянул, как ребенка, за ручку. Она вновь представила себя маленькой девочкой, и ей вновь захотелось, чтобы он взял ее на руки. Она даже начала дурачиться, слегка упираясь, так что Бекхану пришлось почти тащить ее. Он оглядывался поминутно на нее, улыбаясь, как бы спрашивая: «В чем дело?». А она улыбалась и думала, понимает ли он ее состояния.

Сойдя с моста на другом берегу, они прошли мимо каких-то строений и выбрались на высокий, обрывистый берег. Взойдя на возвышенность, Бекхан остановился и обратил девушку лицом к  величественной панораме.

- А теперь как? – спросил он.

Виолетта стояла, захваченная прекрасным видом.

- Что ж ты молчишь? – не унимался Бекхан, - Отвечай – как?

- Восхитительно! – выдохнула она.

- Но это та же река, та же набережная и тот же город. Почему  в одном случае: «ну, в общем, ничего», а в другом: «восхитительно!»?

- Не знаю…

- Потому что в первом случае расположение составляющих пейзажа не вызвали в тебе резонанса, поскольку не совпадали с твоим субъективным внутренним настроем, но стоило изменить ракурс, угол зрения, как все изменилось.

Виолетта смотрела на Бекхана в задумчивости. Конечно, он убедил ее, конечно, он одержал над ней очередную победу. Но она не досадовала. Напротив, она была рада, что так случилось, что он оказался на высоте. Возможно, она перестала бы уважать его, если б он не сумел убедить ее, если б он вновь не оказался на высоте, если б она не почувствовала его силу и свою слабость. Он покорил ее силой своего ума, он вновь и вновь покорял ее, и, может быть, в этом-то и состояла для нее прелесть общения с ним.

 

                                                                    29

 

Свидание друзей было тягостным. Таким же тягостным бывает посещение безнадежно больного, знающего, что ему недолго осталось жить. И посетитель, и обреченный понимают, что уже принадлежат к разным мирам и что им не о чем говорить.

Перед этим свиданием Владимиру сообщили, что адвокат, нанятый Аленой, Герман Цигенгагель передал дело государственному защитнику. Это означало, что Алене не удалось найти денег. Впрочем, Владимир не видел большой разницы в том, кто будет его защищать, но Заманжол Енсеев был другого мнения. Он извинялся, что не смог достать денег, что ему не удалось продать машину. Владимир благодарил за заботу и старался успокоить его.

- Знаешь, какая ерунда получилась? – говорил Заманжол, как бы оправдываясь, - Считали, что машина в угоне, а оказалось, что ее подменили. Может быть, еще там, в Германии. Или по пути сюда. Короче, машина перевезена контрабандой, поэтому она теперь перекочевала к таможенникам. Я сказал им: «Верните мне деньги за машину, а потом ищите своих преступников, сколько вам угодно». А они смеются мне в лицо! Короче, нет ни машины, ни денег.

- Да-а, жаль машину, - только и смог сказать Владимир, который, в свою очередь, чувствовал себя виноватым в произошедшем, - И зачем надо было ее продавать?

- Да, не нужно было, но я переживаю не за нее, – сказал Заманжол, - Из-за этой истории с машиной ты лишился классного адвоката. Вот в чем беда!

- Ну, зачем мне этот адвокат! – воскликнул Владимир, - Все равно ведь посадят. Я сразу сказал Алене, чтобы ничего не затевала, чтобы не тратила деньги зря. Лучше я отсижу, и все.

- Эх, Володя, Володя! Ты так говоришь, будто тебя ждет курорт.

- Я знаю, что меня ждет. Но там тоже люди, и там тоже есть за что бороться!

- Ты хочешь и там бороться за свои идеи? – с сомнением в голосе спросил Заманжол, - Но разве это возможно? Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? Ведь тебя там могут убить!

- А где не опасно? –  возразил Владимир, - И как ты представляешь борьбу без жертв? Почему рабочие организации и профсоюзы в развитых странах имеют такой вес? Потому, что в свое время они прошли через репрессии, тюрьмы и убийства. Но не отступили! И мы не должны страшиться жертв и потерь, и мы не должны отступать! Лично я для себя решил, что не отступлю ни за что!

- Но там, в развитых странах, тысячи, сотни тысяч сплочены в одно движение, в один фронт! А ты один! Ты же сам понимаешь, как ты одинок. Ты в одиночку сгинешь, и никто кроме нас с Аленой, не вспомнит о тебе! Ты хоть понимаешь это?!

Заманжол с состраданием глядел на друга, надеясь, что последние слова возымеют действие. Но Владимир продолжал упрямо твердить свое, хотя и понимал, что одинок, и понимал, что обречен.

- Давай, не будем больше об этом, - попросил он, - Все равно ничего уже не изменить. Признаться, я и сам не знаю, что делать. Все у нас так сложно и так запутано. Все не как у людей.

- Как там Бекхан? – спросил Владимир после минутной паузы, в течение которой друзья соображали, о чем бы им еще поговорить. – Не выписался еще?

Заманжол помрачнел и потупился. Он не хотел рассказывать об отступничестве их общего друга, не хотел усугублять и без того неважное настроение. Но Владимир ждал ответа, по глазам Заманжола догадавшись, что произошло что-то нехорошее. Пришлось рассказать.

Владимир нахмурился. Они надолго замолчали, переживая. Вошел конвоир и объявил, что время свидания вышло. Владимир покорно поднялся. Заманжол тоже встал.

- Я что хотел сказать, Володя! – спохватился он, - Ты держись тех показаний, о которых вы договорились с Германом Фридриховичем. Мы с Аленой что-нибудь придумаем. Не переживай из-за Бекхана, помни, что у тебя есть я. И Алена.

- Да-да, конечно, – отвечал Владимир, - Спасибо Заманжол, ты – настоящий друг. Береги себя. И Алену.

И он, завернув руки за спину, вышел, сопровождаемый тюремщиком.

 

Кто из вас не терял друзей? Я имею в виду не такую потерю, когда наши друзья покидают этот мир. Невосполнимой кажется нам такая утрата, но все же мы не теряем друга совершенно – с нами всегда светлый образ, запечатленный в нашей памяти. Мы знаем, надеемся, что душа его блаженствует где-то за пределами реального мира, в других измерениях, называемых «тем светом», и в трудные, холодные минуты одиночества нас греют воспоминания, возвращающие его целым и невредимым. Мы общаемся с ним мысленно, и скорбь наша растворяется, уступив место светлому утешению.

Но что делать, как дальше жить, если друг, в которого верил как в себя, который был ближе, чем жена, и может быть, даже чем сын или дочь, если этот друг предал тебя и стал чужим. Нет, не чужим. Что чужой?! Чужого мы встречаем и провожаем безразличным взглядом. Что он есть, что его нет. А предательство друга разъедает нам сердце, разочаровывая во всем, что есть настоящего, стоящего в жизни. Его предательство сеет неверие, недоверие в людей, и мы уже никогда не доверимся другому человеку.

«Как мог сломаться Бекхан? – думал Владимир, лежа в пустой камере, в которую почти не долетали звуки улицы, - Он же был самым стойким и крепким из нас троих. Ведь я в него верил, пожалуй, больше чем в Заманжола. Что могло так повлиять на него? То, о чем он рассказал Заманжолу, несерьезно. Неужели жизнь может заставить отступиться таких, как Бекхан? Чего тогда ждать от других?»

И вновь грохот откидываемых запоров прервал размышления Владимира. Ох уж эти задвижки и засовы! Владимир собрался сказать что-нибудь резкое тюремщику, но вошедший в камеру Вячеслав улыбнулся ему, как старому знакомому, и он промолчал.

- Что нового? – поинтересовался Владимир.

- А! – Вячеслав неопределенно махнул рукой, - Все то же. Эта шлюха и впрямь решила меня посадить.

- О ком это ты?

- О Юлии. Да-да! О той самой. Хотите послушать, чем все у нас кончилось?

Владимир кивнул, соглашаясь. Вячеслав достал из рукава спрятанный там «бычок» старательно расправил его и закурил. Сделав несколько затяжек, передал Владимиру. Потом уселся поудобней на своих нарах, сложив ноги по-казахски и продолжал свою исповедь.

- Коля уехал, все провожающие вернулись в дом допивать, что осталось от бурных проводов, а мы… Юлия была пьяна, и я был нетрезв; мы с ней остались одни во дворе, и я потянул ее за руку в угол, где стояла прислоненная к стене лестница. Юлия все поняла, и, подмигнув мне, полезла на чердак. Вот мы забрались туда, вот Юлия сидит на том матрасике, лежащем на том же месте, и, упершись  откинутыми назад руками, наблюдает, пьяно улыбаясь, как я дрожащими пальцами безуспешно пытаюсь расстегнуть молнию на ее юбке.

- Сдался тебе этот замок, - сказала она лениво. Я остановился и растерянно взглянул на нее.

- Вот пацан! – презрительно скривив губы, произнесла Юлия. И посоветовала, - Да задери ты юбку. Давай-давай, смелее! Ты что, никогда не раздевал девок?

Во-от, - удовлетворенно протянула она и добавила вкрадчиво, - А теперь сними трусики.

Меня била лихорадка. Я никак не мог ухватить скользкой и тонкой ткани ее трусиков. Пот заливал глаза, я запарился! Наконец, показалось кудрявое лоно, лобок в светлых завиточках, вот Юлия приподнялась, и я стянул-таки эти проклятые трусики!

Юлия откинулась на матрасике и развела бедра. Я, как зачарованный смотрел на ее красновато-бурую щелочку, окаймленную нежной шерсткой. Юлия стянула блузку и обнажила торчком стоящие груди. Я лишь переводил глаза с ее влагалища на груди, и обратно, не в силах оторвать взгляда от них.

- Ты затащил меня сюда, чтобы поглазеть на мои сиськи? – насмешливо поинтересовалась Юлия, - Раздевайся скорей, я замерзла.

Я быстро скинул одежду и оказался на вожделенном «ложе». Наконец это свершилось! Наконец наяву, по-настоящему, не в грезах! Я фонтанировал, выдавая все, что накопилось во мне, а Юлия умело направляла меня, меняя позы, заводясь сама и кончая вместе со мной. Мы с ней так разошлись, что чердак ходил ходуном. В какой-то момент мы услышали сердитый голос отца. Он кричал со двора:

- Вячеслав! Чего ты там распрыгался?

И добавил:

- То ходит смурной, еле живой, а то затеял скачки на чердаке!

Мы захохотали и затем долго веселились, представляя, что бы он сказал, если б заглянул сюда.

После мы часто занимались сексом, и мне это занятие очень понравилось. Юлия сильно меня заводила, у ней был дар привлекать и заводить. Я почувствовал себя мужчиной, резко пошел в рост и вширь, и скоро заматерел и стал походить на Колю. Я стал уверенным, даже нагловатым и, как Коля, проходил смело в клуб, кидаясь с кулаками на любого, кто задирал меня. Я был неразлучен с Юлией, и она придавала мне отваги и силы. Конечно, деревня наша гудела от сплетен.

Отец ни во что не вмешивался, а мама пыталась образумить меня. Коля в письмах грозился убить меня, до него долетали весточки из родной деревни. Но я отмахивался от маминых увещеваний – не жена же Юлия ему! Юлия тоже получала от него угрожающие письма, и она, смеясь, давала мне читать.

- Коля нас убьет. Убежит с автоматом из части, приедет сюда и пристрелит нас обоих! – сказала как-то она,  ужасаясь понарошку.

- Ой, как страшно! – отвечал я весело, - Уж не знаю, куда спрятаться!

Затем добавил серьезно:

- Не боюсь я его. И никогда не боялся. Теперь он меня не одолеет. Я уже не прежний Славка. И тебя я ему не отдам. Ты и не рыпайся!

- В каком смысле? – Юлия недовольно повела плечами, - Мы с тобой не расписаны и можешь не командовать. Я и Колю не боюсь. И вообще, я скоро уеду в город, так что разбирайся с братом без меня.

Я думал, что она собирается поступать – мы как раз заканчивали школу. Но она имела в виду совсем другое. Только мы получили аттестаты и отгуляли на выпускном балу, как по деревне пронесся невероятный слух - Юлия выскочила замуж!

- Как – замуж?! – я не мог поверить, - Этого не может быть!

Но ее не было нигде. А спустя несколько дней к ее родителям приехали сваты из города. Оказалось, она встречалась в частых поездках в город с одним крутым из братвы. Муж ее, вроде вор в законе, был очень богат.

Я был в настоящей прострации. Юлия прислала пригласительную на свадьбу, но я не поехал. Скоро они с мужем прикатили на черной «Волге», и я еле узнал ее, - она была разряжена в пух и прах и походила на куклу – манекен из городского универсама. Я думал поговорить с ней, но куда там! Их сопровождали такие амбалы - братки, - навались на них все парни нашей деревни скопом, и то бы не одолели.

Я горевал, горевал… и смирился. А что было делать? Не вешаться же! Из-за этих переживаний я завалил экзамены в институт, а там подошло время служить. Я уехал – вернулся из армии Коля. Мама писала, что он сдуру поехал в город к Юлии, ну и там его так отделали, что он едва не отдал концы и долго выкарабкивался в реанимации. Ближе к дембелю я получил письмо, из которого узнал, что Юлия вернулась с маленькой дочкой – она стала вдовой, ее мужа кокнули на какой-то разборке. И что Коля теперь живет с ней.

- А черт с ними, с обоими! – выругался я тогда, скомкав письмо матери, - Я не полезу больше в этот дурдом!

Я хотел убедить себя, что чувства мои к ней уже в прошлом, что есть много замечательных девушек. Я зарекался много раз не думать о ней, но… но я не мог забыть ее, не мог забыть ее горячие объятия, нашу с ней любовь. Может быть, у нас была любовь? Я не знал ответа на этот вопрос, просто мысли мои раз за разом возвращались к нашим поцелуям, руки не могли забыть ее гибкого тела, и сердце нестерпимо ныло. Я хотел быть с ней, и только с ней.

Я вернулся из армии, и обнаружил, что она очень изменилась. Не было той соблазнительной и озорной девчонки, насмешливой и уверенной в себе. Меня встретили ее настороженные глаза. И она держала на руках маленькую девочку…

В этом месте Вячеслав почему-то тяжело вздохнул. Владимир молчал, ожидая продолжения.

- Звали ее дочку Леной. Леночка тогда уставилась на меня так внимательно, и вдруг неожиданно улыбнулась. Но я тогда не обратил на это особого внимания – ребенок есть ребенок, кому не улыбнется?

Наша детская комната была занята молодыми, и мне на первых порах пришлось жить в летней кухне – наступала зима и она была свободна. Родители ходатайствовали у руководства совхоза, чтобы Коле с Юлией дали квартиру; начальство обещало выделить малосемейку к лету, значит, зиму я должен был прожить в пристройке. Но я не переживал –  мама топила печь, я был предоставлен самому себе и мог устраивать  вечеринки и приводить девчонок на ночь. Короче, был сам себе хозяин.

Коля работал шофером и часто уезжал в рейсы; а однажды уехал на целый месяц - в командировку на север, на лесозаготовки. И вот Юлия стала наведываться ко мне по вечерам – то прибраться ей нужно у меня, мол, днем некогда, то печку подтопить. Придет, принесет с собой свою Леночку, сунет мне в руки – нянчиться, и прибирается. А делать в летней кухне было практически нечего, я по армейской привычке содержал идеальную чистоту. Так Юлия возьмет тряпочку, трет там и сям для виду, а сама все со мной кокетничает и разговоры заводит странные.

- Ты помнишь наше первое свидание на чердаке? – спросила она как-то.

- Юлия, зачем ворошить прошлое? – благоразумно заметил я, а у самого гулко застучало сердце.

- Мне кажется, ты меня не забыл, - продолжала она, не обратив внимания на мое замечание.

- Что это меняет, Юлия? –   отвечал я, - Ты выскочила за крутого, а теперь – за Колю. Что ж теперь вспоминать наши детские свидания?

- А детские ли? – улыбнулась она, - По-твоему, секс – это детское занятие?

- Но мы уже другие, разве не так? Ты уж точно.

- Да, я изменилась. Но… но это только внешне. Ты не думай, что вот, мол, Юлия подурнела… Я все такая же горячая.

Она уставилась на меня, и я не выдержал ее взгляда. Я сделал вид, что забавляю ее дочку, а Юлия села возле меня и обняла. Она прижалась ко мне, и я ощутил жар ее  тела.

Я почувствовал неодолимое желание. Какие-то доли секунды, быть может, я пытался бороться с искушением, но чары Юлии оказались сильнее меня. Она взяла ребенка из моих рук и усадила на лавку. Мы накинулись друг на друга, лихорадочно срывая одежду. То, что последовало потом, можно сравнить разве что с бурей. Не знаю, как тогда выдержала моя кровать – сетка отчаянно скрипела и прогибалась. Юлия вовсю «икала», а я  бормотал что-то невразумительное. Я  забыл обо всем; о том, что дверь в пристройку не заперта, о том, что в любой момент может нагрянуть мама с ужином – она в это время приносила мне кушать; о том, что Леночка сидит рядом с нами и с интересом глазеет на нас. Это я обнаружил после нашей бурной близости. 

Не помню, как мы кончили. Обессилев, замерли, уткнувшись друг в друга. Я услышал ауканье Леночки. Оглянулся и  заметил ее удивленный взгляд. И смутился. Юлия встала, быстро накинула платье, и только тут я заметил, что она была без трусиков, - значит, пришла уже с определенным намерением. Она улыбнулась и подмигнула, и я поразился –  та же улыбка и то же подмигивание. Юлия изменилась, но она по-прежнему хотела нас обоих – и брата, и меня.

Она ушла, пожелав спокойной ночи, а я долго лежал, обдумывая случившееся. Все вернулось, все чувства к ней, все желания. И ревность к Коле, и неистовое желание близости с ней. Я понимал, что возвращается и наше с братом соперничество. И понимал, что это будет совсем другое соперничество, что это будет настоящая вражда, которая будет сопровождаться войной, битвами – мы оба довольно заматерели, служба в армии сделала свое дело. И я прекрасно знал, что Коля не отступится от Юлии, и она достанется мне разве что вместе с его смертью. Готов ли я был убить его тогда? Наверное, все же нет. А вот он… очень скоро он дал почувствовать мне, что разлучит его с Юлией только смерть – так он любил ее.

Больше месяца Коля был в командировке, и все это время Юлия  навещала меня в моей пристройке. А однажды нас, спящих, застукала одна из моих подруг, пришедшая, чтобы позвать меня на очередную вечеринку – я связался тогда с одной веселой компанией моих погодков и больше гулял, чем работал, решив, что имею право отдохнуть после армейских тягот. Лишне говорить, что скоро деревня опять была полна сплетен. Дошли они и до матери. Она уже что-то чувствовала по нашим с Юлией взглядам – что укроется от наших мам? И вот мама спрашивает, глядя на меня с бесконечной укоризной:

- Что ты делаешь, сынок?

Я понимал, что она  осведомлена и не стал ничего отрицать.

- Мы с Юлией любим друг друга.

- Но она – жена твоего брата. Ты, возможно, любишь ее, не знаю, что она делает с вами… и я верю, что ты связался с ней не из вредности или желания досадить Коле. А вот она… Бог ей судья, но она для нас – сущая беда!

- Нет, мама, не беда. Она любит меня. И с самого начала любила только меня. А Коля… Он же силой заставил ее жить с ним. Она мне рассказывала, как все было.

- Ты наговариваешь на брата, сынок. Ты веришь ей, не зная, какая она. Ты забыл, как она выскочила за того бандюгу из города? Она же тогда наплевала на вас обоих. Я и Коле говорила, чтобы он не ехал к ней – ведь едва не убили! А как овдовела, так сразу и захомутала его.

- Мама, ты несправедлива к ней. Тот бандит тоже силой заставил ее. Оказывается, пригрозил перебить всех Савенко, если она откажется выйти за него. Что ей оставалось? А когда овдовела, Коля снова прицепился к ней. Она хорошая, мама, просто ей немного не повезло. И она любит меня и хочет быть только со мной. Но боится Колю. Говорит, - он стал совсем чумной после реанимации.

Я пытался убедить маму в том, что Юлия была невинной жертвой, забыв ее слова, сказанные тогда, еще до моей службы в армии: «И вообще, я скоро уеду… разбирайтесь без меня…»  Я словно бы забыл ее презрительную улыбку, которой она одарила меня, когда мы случайно столкнулись с ней и с ее мужем в нашем клубе. Они пришли, чтобы похвастаться нарядами и драгоценностями, в которых  тогда щеголяла Юлия. Я все это забыл.

- Ладно, пусть и так, как мне знать, - говорила мама, - Но что же теперь делать? Ты понимаешь, что здесь начнется, когда вернется Коля? Я ужасаюсь при одной мысли об этом. Прошу тебя, отстань от нее! Поезжай в город, ты ведь молодой, холостой, чего тебе киснуть здесь? Поступишь летом, если захочешь, а пока устройся там, - молодые руки везде нужны. Там, в городе, девок много, подберешь себе какую-нибудь. Ну, чего, впрямь, вцепились в одну, будто других нет?

Мама уговаривала меня уехать, и я согласился с ней. С одним условием – я заберу туда и Юлию. Вечером того дня я рассказал ей о нашем разговоре с мамой. И сказал:

- Я заберу тебя в город. Давай, собирай вещи.

- А что с Леной делать? – спросила она. По ее лицу было видно, что она не в восторге от моего решения.

- Что с ней делать? Оставь здесь. Устроимся там, и заберем. Пусть побудет пока здесь,  она уже большая. Титьку не сосет, - что ей сделается?

- Ты что! Придумал тоже! Коля ее убьет! Выместит зло на ней.

- Да ну тебя! –  я пытался уговорить ее, но Юлия уперлась – «убьет, да убьет».

- Ну, тогда оставь ее у своей мамы. Пусть побудет у вас, ведь ненадолго. Месяц - другой, пока устроимся, пока найдем какое-нибудь жилье.

- Нет, мама не возьмет. Я уже говорила с ней, когда выходила за Колю. Я чувствовала, что Леночка его раздражает. Он не может забыть, что ее отец едва не убил его. Да  у мамы забот и без Леночки достаточно.

Юлия привела кучу доводов, по которым выходило, что она не может так, среди зимы, с маленьким ребенком на руках, уехать в город. И мы остались. Потом приехал Коля. Я не стал дожидаться, пока кто-нибудь ознакомит его со свежими сплетнями и, отозвав на задний двор, рассказал обо всем, что произошло в его отсутствие.

Что тут началось! Я проморгал его первый бешеный удар, но брат дал мне подняться. Я почувствовал мощь его ударов! Я бы не выдержал и трех из них и поэтому перешел к тактике уверток. Коля был сильнее меня; его удары, когда достигали цели, едва не ломали мне кости – я чувствовал, как трещат мои ребра. Но я был проворней. Я ловко уходил от его кулаков и давал ощутимые сдачи. Мы бились в темноте за сеновалом и нас не сразу хватились.

Мы оба умылись кровью, когда нас обнаружили. Отец не сумел утихомирить нас;   рассвирепевшие, мы ничего не видели вокруг. Мы бились друг с другом, кружась на одном месте. Коля точно вознамерился решить тем поединком, кому будет принадлежать Юлия. И я понимал это. Я понимал, что мы бьемся насмерть. Кто победит, кто убьет соперника, - тот и завладеет Юлией. Я знал, что другого выхода нет.

Мама сунулась было меж нас, - куда там! Мы отталкивали ее с такой силой в пылу сражения, что она не могла удержаться на ногах. Она кричала, умоляла – тщетно. Коля предпринял решительную атаку, и сноп искр разлетелся из моих глаз. Резко наклонившись, чтобы не поймать следующий удар, я врезал Коле головой. Он отлетел, но сразу поднялся – не очень легко было справиться с ним. Он снова бросился на меня. Но его кулак просвистел мимо, и в этот момент я успел заметить, что он раскрылся.  Я молниеносно провел удар по подставленному подбородку. И Коля рухнул! Он упал, и как оказалось потом,  ударился затылком о край железного корыта для скота. И раскроил череп.

Я стоял, тяжело дыша, не веря, что свалил брата. Я проводил ладонями по лицу, - они были в крови. Суставы на пальцах были разбиты, но я тогда не чувствовал боли. Убедившись, что Коля не встанет, я повернулся и увидел Юлию. Она подошла ко мне, и мы обнялись.

Я ликовал. Я победил Николая, я свалил его! И Юлия теперь моя! Пошатываясь, как пьяный, я  повел ее в свою «резиденцию».

Проходя мимо раскрытой двери сарая, я услышал возбужденный голос отца. Я хотел пройти мимо, подумав, что он делает там в то время, когда сыновья его бьются насмерть, но тут он появился с мамой на руках. Взглянув на меня, он закричал:

- Кровопийца! Сволочь! Что, убил брата? А заодно и мать свою прикончил!

Я не мог говорить и ничего не понимал. Я тупо смотрел на него, а он, плюнув на меня, понес маму в дом. Я повернулся к Юлии, а она прошептала:

- Ой, кажется, твоя мама вешалась. Видел ее шею?

Я зашатался – ноги мои подкосились. Я словно только теперь услышал ее крик, обращенный к нам с братом:

- Перестаньте, что вы делаете? Вы же убьете друг друга! Перестаньте, или я сейчас повешусь. Зачем только я родила вас!

Маму откачали. Колю увезли в больницу – у него был серьезно поврежден череп. Я потом рассмотрел то корыто – оно было сварено из листового железа и могло бы срезать Коле голову. И только потому, что в корыте был лед, он остался в живых.

Я ужаснулся, осознав, что едва не убил двух близких мне людей – маму и брата. Отец возненавидел меня. Мама, придя в себя, снова начала уговаривать меня уехать. Она была уверена, что после выписки Коля не успокоится. Между нами снова будет сражение. Она знала его, и она была уверена, что будет именно так. И она пригрозила, что если кто-нибудь из нас двоих погибнет, то она наложит руки на себя.

- Я не переживу позора, сынок, -  сказала она.

Я решил уехать. Собрался и напоследок предложил Юлии уехать со мной. На этот раз я был согласен забрать и Лену. Но, Юлия замялась. Она сказала:

- Коля не отстанет от нас. Он и в город за нами припрется. Разве ты не знаешь его? Он припрется и убьет нас обоих. Тогда нужно было добить его, там, за сеновалом. Нам не будет покоя, пока он жив.

Я ахнул! Что она несет! Неужели она думала, что я могу хладнокровно добить брата? Да, я бился с ним насмерть. Но…

- Ты что, считаешь, что я мог его добить? Я же не убийца.

- Но ты же дрался, чтобы убить его! – казалось, она искренне недоумевает.

- За что ты так ненавидишь его, Юлия? Что он тебе сделал?

- Ничего, - отвечала она, - И я не ненавижу его. Вы же сами начали драку. Что – я просила тебя бить его? Ты же сам хотел убить его.

- Кто тебе сказал? Он  же брат мне!

- Но ты едва не убил его.

- То получилось не специально. Нет, в тот момент я был готов убить, да. Но это не специально, понимаешь. Он первым начал, ну я и разозлился. Я хотел показать ему, что не боюсь его, что я сильнее его, что я отберу тебя у него. А он начал драться. И я разозлился. Но я не хотел убивать, у меня и в мыслях не было. А то корыто… я его не заметил, это случайно…

Я говорил сбивчиво, словно оправдываясь.

- Но он думает по-другому, - сказала Юлия, - Он ненавидит тебя. И он убьет нас.  Приедет и попросту пристрелит. От него можно всего ожидать, - был полоумным, а теперь опять сотрясение. Нет, Слава, пока он жив, я не могу жить с тобой.

Я молчал. У меня не было слов. Мне стало ясно, что Юлия толкает меня на убийство. И я понимал, что она права. Права, потому что Коля, пока жив, ни за что не отступится от нее. Я понимал, что если я увезу Юлию, он приедет следом и придется решать, кому из нас жить. Я вспомнил слова мамы…

 И уехал один.

 

                                                       30

 

Который день длилась «холодная война». Балжан перестала разговаривать с Заманжолом и, как всегда, когда они были в ссоре, спала на старом диване, стоявшем в детской рядом с кроваткой Амины. Она не знала, как пережить потерю машины. Действия мужа казались ей чудовищными. Он же не только не делал ничего, чтобы исправить свою ошибку, а как она узнала, еще и опустошил депозит в банке и занимал где и у кого можно, чтобы собрать деньги для адвоката Владимира. И что особенно бесило, - при всей провальности дел ходил спокойно-умиротворенный,  всем своим видом показывая, что он счастлив, как никогда. Балжан терялась, когда Заманжол, игнорируя ее бойкот, заводил непринужденно разговор о делах в школе или о состоянии здоровья своей Алтынай. А то взял и, весело смеясь, сорвал ее со старого дивана и, перенеся в спальню, уложил ее рядом с собой.

Заманжол говорил слова примирения, но в его голосе не чувствовалось раскаяния и он и не думал просить прощения. Балжан решила выдержать характер, и сказала, что не помирится, пока он не вернет машину или хотя бы деньги вместо нее.

- И все? – рассмеялся он, - И из-за этой мелочи ты столько дуешься на меня? Будет машина, не переживай. Разберутся же с ней когда-нибудь!

- Вот тогда и поговорим. Я была и в автосалоне, и в полиции, и у таможенников. И не разделяю твоего оптимизма. Может быть, когда-нибудь и вернут ее. Но что с нее к тому времени останется? Знающие люди говорят, что с машин на штрафных площадках  снимают все, что понравится, а взамен суют негодное. И ведь ты сам, своими руками отдал ее! Вот что обидно.    

- Но я же не знал, что все так обернется. И потом, рано или поздно всплыла бы эта заморочка с номером.

- А куда ты смотрел, когда принимал машину? Не знал, что нужно проверить номера?

- Послушай, Балжан. Меня обманули. Подсунули другую машину. И что? Меня же и винить в этом? Что, у них на лбу написано, что они контрабандисты? Если кто-то занялся преступным бизнесом, то, наверное, подготовился соответственно.

- Хорошо, пусть так. Но мы могли бы всю жизнь проездить на ней, и никто не стал бы проверять этот номер кузова. Если б тебе не взбрело в голову продавать машину.

- Сдается мне, что ты больше возмущена тем, что я решил пожертвовать машиной, чтобы помочь Володе. Не так ли?

- Ты издеваешься, что ли?! Какая мне разница, если в любом случае мы остаемся без машины?

- Есть разница, Балжан! Если б я продал машину, мы бы наняли адвоката, который добился бы оправдания Володи. Что мы теряем? Некоторые удобства, средство передвижения. А Володя - свободу. Понимаешь? Свободу, по ценности не уступающую самой жизни! Что такое машина по сравнению со свободой?

- Но если он сам не ценит эту свободу! Он и своей жизни не ценит. В прошлый раз ты истратил на лекарства для него всю свою зарплату, в этот раз ушла машина. Деньги со счета ты снял. Допустим, вытащишь ты его из тюрьмы. Но где гарантия, что он опять не окажется там? Что ты тогда продашь? Квартиру? И она не ценнее свободы! А потом? Что ты потом продашь? Разве что меня?

- Фу-у! Зачем так сгущать краски! Главное сейчас – не дать посадить Володю. Этот случай послужит ему хорошим уроком. Впредь он будет осторожней. Он уже многое понял, и думаю, постарается больше не попадать туда.

- А я так не думаю. Он мог бы понять все это еще тогда, когда его избили. Что, плохой был урок? Недостаточный? По-моему, он неисправим и уже наплевал, и на свою свободу, и на свою жизнь. Они ценны только для тебя. Кстати, где Бекхан? Почему он ничего не делает для освобождения друга?

Балжан не заметила страдальческой гримасы, промелькнувшей на лице мужа, как будто ему внезапно наступили на больной мозоль.

- Бекхан только что выписался из больницы. Я же говорил тебе. И что возьмешь с нищего безработного?

- Безработный? А Майра хвалится, что он устроился в какую-то фирму, на какую-то высокую должность. Оказывается, отец спасенной им девушки президент или гендиректор. Везет же людям! А ты ухватился за эту идиотку - даун.

- Балжан! – вскричал Заманжол негодующе. Глаза его сверкнули, но он быстро взял себя в руки, и возразил более спокойно:

- Алтынай не идиотка. Она нормальная, она станет нормальной…

- Алтынай, Алтынай! – целый день только о ней и разговору! Почему бы нам не поговорить о делах в школе? Дарья с той инспекторшей накатали докладную на тебя. Бота говорит…

Заманжол перебил жену. У него уже выработалась стойкая аллергия на эти «Бота говорит…» и «Бота сказала…».

- Пусть хоть сто докладных накатают! Им не поставить меня на колени. Так и передай своей Боте. И, хватит об этом, давай спать.

Заманжол придвинулся  к Балжан, но та повернулась на другой бок, бросив:

- Спокойной ночи!

Это означало, что они не помирились. Заманжол улыбнулся и, обхватив ее за талию, прижал  к себе. И принялся целовать ложбинку меж лопаток. Но упрямая женщина отстранилась от него, - она, как всегда, пыталась добиться своего, отказывая в близости.

«Как она смешна, – подумал Заманжол, отстраняясь от нее, - И как все это пошло и глупо».

Завтра рано вставать, но сон не идет. Заманжолу вспомнился сегодняшний инцидент с Дарьей Тирановой и с инспектором по делам несовершеннолетних. А дело было так. Вчера мальчишки из восьмого класса вскладчину купили пару бутылок пива и распивали в бытовке, во время школьного вечера «Золотая осень». Быть может, мальчишкам захотелось почувствовать себя смелыми, раскованными перед дискотекой, которой завершались все школьные вечера? Кто знает точно, что движет детьми в таких случаях? Почему все большее количество учеников употребляет алкоголь и наркотики? Причин предостаточно, но наивно полагать, что справиться с этим злом можно при помощи мер, применяемых со времен царя Гороха.

Подобные доводы ничто для таких твердолобых, как Дарья Захаровна. Для нее важно как можно громче отреагировать на происшествие. И все! Даст это результат, будет ли эффект – это ее не интересует. Она решила подключить репрессивный аппарат. Тем более что Заманжол оказался замешанным в этом деле, - дежурным в тот вечер был он. За это ухватилась Дарья Захаровна, которая сама застукала тех горе - выпивох. У нее феноменальный нюх на такие вещи.

 Какой подарок для нее! «Пьянство в стенах школы! Позор! Как могли ученики пронести спиртное в школу? Куда смотрел дежурный?!» - гремела Тиранова. Как будто вся трагедия в том, что распитие произошло в школе, или в том, что они сумели обмануть бдительность дежурного. И что? Дежурный должен обыскивать всех входящих? Или ходить за учениками по пятам, вынюхивая, как делает она сама?

И сегодня в школу пришла инспектор по делам несовершеннолетних – женщина  в кителе с погонами старшего лейтенанта. Она, поочередно вызывая провинившихся, учинила форменный допрос. Происходило все это в учительской, на глазах у многих учителей, включая молоденьких выпускниц университета.

Заманжол крепился и молчал, молчал и крепился. И не выдержал! Его прорвало, когда допрашивали Сакена, самого пугливого и неуверенного из тех мальчишек. Предыдущие держались стойко и не выдали «организатора пьянки», как того добивались инспектор, директор и завуч. Те мальчики применили эффективную тактику молчания или односложных «не знаю», «не видел», «не помню». А Сакен был сильно напуган. Испуг прямо читался на его веснушчатом лице. От страха лицо это покрылось мелкой испариной. Губы его дрожали, и мальчик то и дело оглядывался на дверь, за которой, как он знал, стояли его «подельники». Тройка «следователей» постаралась максимально использовать ситуацию в свою пользу и плотно насела на бедного пацана. Вопросы градом сыпались на него с трех сторон. Сакен и растерялся. Он стал путаться, и Заманжол понял, что сейчас произойдет. И Дарью Захаровну, и Боту, а уж тем более старшего лейтенанта в юбке не интересовало, что будет потом с Сакеном, на какое убийственное презрение сверстников они могут его обречь. Для этой тройки важно было установить имя зачинщика, примерно наказать, поставить на учет и прочая, прочая, прочая…

- Что вы делаете! – сорвался Заманжол, - Это прямо какой-то перекрестный допрос! Где мы находимся – в школе или в полиции?

С этими словами он буквально выпроводил из учительской Сакена, подталкивая в спину. Выглянув в коридор, скомандовал толпившимся там восьмиклассникам, чтобы расходились. Повторять команду не пришлось, так что когда Дарья Захаровна, опомнившись, бросилась в коридор, там никого уже не было.

Она вернулась на свое место, играя злыми огоньками в своих  глазах. Инспектор бушевала, собирая свои бумаги:

- Что это такое?! Чего ждать от учеников, когда учителя потакают пьянству? Я так дела не оставлю, вы ответите за самоуправство!

Заманжол спокойно улыбался в разъяренное лицо полицейского в юбке. Он не жалел о своей дерзкой выходке. Дай таким волю, и они вмиг вернут времена «троек» Ежова и Берии.

Мысли незаметно перенеслись к Алтынай. В последнее время всегда так происходило - о чем бы он ни думал, чем бы ни был занят, мысли его неизменно возвращались к ней. Заманжол теперь каждый день навещал Алтынай и почти всегда брал с собой Амину. Алтынай узнавала их и всегда заметно выражала радость при их появлении. Амина разговаривала и играла с ней, как с маленькой. Бывало, они проводили в больнице не один час, обучая и развлекая Алтынай. Вчера Амина учила ее тянуть сок через трубочку, но безуспешно. Забавно было наблюдать, как дочь, раз за разом показывает, как это делается, а Алтынай не может понять, чего от нее хотят.

Заманжол учил ее сидеть, произносить несложные слова, даже пытался ставить на ноги. Занятия стали давать, хоть и незначительный, но результат. Как радовалась Амина, когда Алтынай на днях произнесла что-то вроде «бапа», глядя на Заманжола. Все правильно! Она же все время слышит, как обращается к нему дочь.

- Папа! – вскричала Амина, - Она сказала: «Папа!»

И стала приставать к  Алтынай:

- Алтынай, Алтынашка, скажи: Папа. Па-па, па-па.

И Алтынай залепетала:

- Па-ба, ба-ба, ба-па, па-па…

Амина засияла. И опять принялась учить, прихлопывая руку Алтынай:

- А теперь скажи: Амина. А-ми-на, А-ми-на.

- Нет, она не сможет, это для нее пока что сложно, - отговаривал Заманжол дочку. Он был рад даже этому достижению. Оно говорило, что речь Алтынай восстановима. И если речь восстановится, то можно надеяться, что восстановится все остальное.

«Значит, Алтынай будет называть меня папой. Что ж, я и впрямь гожусь ей в отцы. Когда-то разница в возрасте между нами была незначительна. Где она была все это время? В летаргическом сне? Или все же на том свете? Ведь она умерла. А может, она воскресла, как воскрес когда-то Христос? Это для верующих. Но веришь – не веришь, а чудо налицо.

Или произошло что-то подобное нафантазированному Станиславом Лемом? Может быть, Алтынай материализовалась, как материализовывались умершие люди на Солярисе? Чушь какая-то! Но почему? Говорят же, что хорошие фантасты просто хорошие провидцы, способные заглянуть далеко в будущее или глубже проникающие в суть окружающего нас мира…», – так думал Заманжол, лежа в глубокой ночи с открытыми глазами.

Заманжол мысленно вопрошал Алтынай: «Как ты оказалась здесь? И где была все это время? В каких неведомых краях, за какими непостижимыми измерениями? Скажи, ведь не случайно ты оказалась в нашем городе, не случайно попалась мне на глаза. Ты искала меня все эти годы, ты искала пути возвращения сюда, в эту жестокую, но вместе с тем такую прекрасную жизнь. Конечно, как могла твоя горячая, любящая душа примириться с холодом и беспросветностью могилы! И как я благодарен судьбе, провидению, высшим силам за новую встречу с тобой!»

 

Общение с Алтынай совершенно преобразило Заманжола. Все неприятности связанные с Дарьей Тирановой, потеря машины, разрыв с Бекханом и беды Владимира казались разрешимыми мелочами жизни. «Разве это проблемы, для меня, крепкого мужчины, когда хрупкая, нежная девушка сумела победить саму смерть?» – думал Заманжол и, зарядившись оптимизмом, выводил из себя Дарью Захаровну своей неискоренимой уверенностью и спокойствием, своей жизнерадостной улыбкой. Тиранова чувствовала свое бессилие перед этим неуемным учителем, открыто смеющимся над ней. И она с каждым днем все больше наливалась ненавистью к нему, и не было человека в школе, не ощущавшего на себе часть этой ненависти, не помещавшейся в тесной душонке этой мегеры.

 

                                                           31

 

Итак, Цветов принял Надежду Романовну, принял намеренно сдержанно, давая понять своей гостье, что он больше нужен ей, чем она ему. Встреча состоялась в кабинете, расположенном на втором этаже здания, с единственным окном, выходящем в сад. Надежда Романовна оказалась здесь впервые; она окинула помещение беглым взглядом, но ничего примечательного не высмотрела. Массивный письменный стол занимал непомерно много места; на стене висел портрет Романа Владимировича десятилетней, как минимум, давности. Книжная полка, наполовину пустая, карта острова, пара кресел для посетителей... ну и, пожалуй, все. Надежда Романовна усмехнулась: «Тоже мне аскет!»

Геннадий Аристархович выразил сожаление по поводу увольнения Надежды Романовны. Оттолкнувшись от этих слов, она приступила к своей заготовленной речи.

- Значит, вы уже знаете обо всем. И, наверное, понимаете, что это заговор. Шейхов вышел за все мыслимые рамки. Я давно видела его устремления, но пока отец был здоров, Шейхов понимал, что у него нет шансов. Я не удивлюсь, если выяснится, что болезнь папы – дело его рук. А Алексей Борн, которому отец абсолютно доверял, фактически предал его. Заговорщики заставили отца переписать завещание, говорят, что он завещал все свое состояние и контрольный пакет несуществующему брату и племяннику отца. Это, конечно, подставные лица. Мой муж пропал, а меня не допускают к отцу. Может быть, его уже и нет в живых. Что вы на это скажете?

Слушая ее, Цветов думал: «Скорее всего, она очень крепко насолила старому маразматику. Но нельзя исключать того, что Шейхов решил воспользоваться состоянием старика, чтобы прибрать к рукам контрольный пакет и все остальное достояние Павловских. Да, нельзя этого исключать». А вслух спросил:

- А что это за подставные лица?

- По словам Шейхова это брат отца и племянник.

- А разве у Романа Владимировича был брат? – Цветов специально делал вид, что он слышит об этом впервые.

- Я об этом и веду речь! Никаких братьев или племянников у отца не было сроду. Сколько живу на свете – первый раз слышу о них.

- М-м… а что говорит сам Шейхов?

- Что он скажет? Я с ним не разговаривала. Я лишь пыталась пробиться к отцу, чтобы поговорить с ним, если он жив и дееспособен, или проститься с ним и похоронить, как подобает, если он уже умер. Но Шейхов велел сказать, что «Роман Владимирович распорядился не подпускать вас к нему».

Быстро проанализировав то, что он услышал, Цветов сказал:

- Итак, как я понимаю, скоро объявятся эти подставные лица и состоится передача наследства Романа Владимировича. Вы уже переговорили с акционерами?

- Нет. Я решила сначала поговорить с вами. Может быть…

- Ах да! По-вашему, с ними должен поговорить я…

- Видите ли, Геннадий Аристархович, я уже не наследница папиных акций. И уже не главный менеджер. Я, по сути, никто в компании. И очень благодарна вам за то, что вы меня приняли, но станут ли остальные акционеры разговаривать со мной? А вы…

- Да-да, конечно! Я поговорю с акционерами, и мы обсудим создавшееся положение. И выработаем общую позицию в этом вопросе. Но ведь вы понимаете, что если Роман Владимирович сам завещал этим людям свое состояние, если, к тому же, самолично представит совету акционеров этих лиц, которых вы считаете подставными, мы ничем не сможем помочь вам.

Надежда Романовна блеснула глазами.

- Я не прошу вас помочь мне. То есть, то, о чем я вас прошу, касается не только меня. Шейхов грозит не только мне – он угрожает и вам, и всем акционерам. Каждому! Акционеры должны решительно пресечь его происки, чтобы защитить в первую очередь свои интересы. С помощью нового завещания и подставных лиц, он собирается завладеть контрольным пакетом, а когда он провернет эту операцию, то я не ручаюсь за котировку ваших акций. Вот о чем следует подумать вам и вашим партнерам.

Цветов был уверен в себе. У него крепкие позиции. Но нельзя учитывать того, что Шейхов, если только ему удастся наложить лапу на контрольный пакет, сможет крепко насолить своему сопернику с детства. В этом можно не сомневаться.                       

Он встал и, выйдя из-за стола, прошелся взад-вперед. Надежда Романовна поворачивала голову вслед за ним, ожидая ответа. Затем он присел на стул возле своей гостьи, наклонился к ней с заговорщицким видом и, заговорил, понизив голос:

- Есть люди, имена которых я пока не могу назвать. Эти люди не прочь приобрести несколько пакетов акций компании. И если вы…

В этом месте взгляды собеседников встретились, и хозяин усадьбы почувствовал, как хищно вонзились зрачки его собеседницы в его глаза.

… если вы, Надежда Романовна, согласитесь уступить эти пакеты по сходной цене, то…

Цветов вновь замолчал. Он не спеша поднялся и, покачивая рукой в такт какой-то своей внутренней мелодии, вернулся на место. Надежда Романовна дождалась, чтобы он опустился в свое кресло, и заметила:

- Я не владею сейчас ни одной акцией.

- Да, но ведь вы собираетесь вернуть себе то, что должно принадлежать вам по праву наследования.

- Конечно. Вот когда я верну эти акции, тогда и можно будет говорить о продаже какой-то их части.

Цветов усмехнулся и закачал головой. Эта дама считает себя умной, а всех остальных - полными кретинами.

- Если вы способны вернуть контрольный пакет своими силами, то, конечно, нет надобности обращаться за помощью ни ко мне, ни к кому бы то ни было.

Надежда Романовна состроила кислую мину.

- Геннадий Аристархович, - сказала она как можно мягче, - Я во всем полагаюсь на вас, так как и вы заинтересованы в том, чтобы именно я унаследовала компанию. Тем более, что эти акции, как вы справедливо заметили, принадлежат мне по праву наследования. Что касается тех лиц, о которых вы говорили, то… то, я думаю, мы сможем договориться.

Цветов вновь усмехнулся. Он встал и протянул руку своей гостье. Она тоже встала и улыбнулась. Последовало крепкое рукопожатие. Негласный союз был заключен. Теперь Надежда Романовна могла облегченно вздохнуть – Геннадий Аристархович Цветов, этот влиятельнейший человек в совете акционеров, этот волк в сфере финансов, возьмется  за дело с присущей ему энергией, а ей остается только ждать результата. Теперь можно позаботиться о своей безопасности и принять меры к тому, чтобы люди Шейхова или Борна не подстроили какую-нибудь каверзу. Надежда Романовна опасалась за свою жизнь и за жизнь своих детей, которые, в отличие от нее, унаследовали от своего деда солидные состояния.

И она, отклонив предложение откушать чаю, покинула усадьбу Геннадия Аристарховича. Надежда Романовна села в свою машину и помчалась дальше по кольцевой автостраде, чтобы въехать в столицу с другой стороны. А в это время Цветов уже договаривался по телефону с одним из акционеров компании о конфиденциальной встрече.

  

                                                            32

 

Бекхан теперь практически не бывал дома. Приезжал поздно и ложился спать, лишь только отужинав. Редкие выходные он проводил с семьей. Майра даже начала скучать по нему. На ее ревнивые расспросы он неизменно отвечал:

- Кручусь, Майра, все кручусь!

 Она и замолкала. Вот уже месяц, как он работал на новом месте, и Майра уважительно молчала. Бекхану выдали служебную машину – подержанную, но бодрую иномарку. Майра несколько раз каталась на ней, и ее посетило удивительное, незнакомое чувство. Она с некоторым высокомерием поглядывала на простых смертных, отягощенных сумками и пакетами, шагающих «на своих двоих». Ей нравилось, что Бекхан послушно возил ее туда, куда она просила отвезти. Она ощущала некое подобие признательности к мужу, чувство, давно ею позабытое. Она наблюдала за ним, удивляясь тому, как он уверенно ведет машину в плотном потоке, умело лавирует и четко перестраивается.

- Когда это ты научился так ездить? – спросила она как-то.

- Я всю жизнь водил транспорт, намного тяжелее этой машины, - отвечал Бекхан, - Но эта япошка - просто прелесть! Одно удовольствие им  управлять.

И Зайра с Алиханом зауважали отца. Каждое утро Бекхан отвозил дочь на рынок с ее товарами, а вечером забирал, избавив ее от необходимости таскать свои грузы на тачке. И Алихан был рад – Бекхан учил его вождению. Сын с большим желанием мыл и чистил машину; расспрашивал отца о назначении рычагов, педалей и прочих узлов и деталей, помогал монтировать колеса.

Бекхан купил приличный костюм, дорогую обувь, кожаную куртку, джинсы и прочие добротные вещи, необходимые, как он объяснил Майре, при его новой должности. Она, конечно, немного пороптала, но он пообещал очень скоро одеть так же всех домашних. Все было внове и многообещающе, и Майра молчала. Только ее беспокоили его  отлучки по воскресным вечерам. Он приводил себя в порядок,  переодевался в новый костюм и, надушившись, уезжал.

- Куда ты уезжаешь опять? – пробовала она его задержать, - Неужели работаешь и ночью?

- Майра, прошу, не мешай! – просил Бекхан, - Потом, когда-нибудь, у меня будет больше времени. А пока не мешай. Пойми, так надо!

И Майра, скрепя сердце, отставала.

А Бекхан проводил эти вечера в обществе Виолетты Ким. Он ехал к ней с ее любимыми фиалками, и они посещали театр, ресторан, казино, а то и просто катались по городу или, спешившись где-нибудь в укромном уголке, в парке или скверу, гуляли и беседовали. Бывало, что он сопровождал ее на рауты, официальные приемы и презентации, куда ее приглашали вместе с отцом. Высшее общество города напропалую шушукалось, передавая из уст в уста необычную историю знакомства этой пары. Бекхан был представлен Ларисе Васильевне; вторая жена Владимира Ивановича оказалась очень красивой. Она была, пожалуй, красивее Виолетты, но проигрывала ей в другом.  Виолетта казалось хрустальным родником рядом с непроницаемым омутом ее мачехи. Лариса Васильевна сразу заинтересовалась Бекханом, но Виолетта старательно оберегала своего сопровождающего от экспансии мачехи.

Но на следующее утро после знакомства, Лариса Васильевна явилась в офис и бесцеремонно прошла в его кабинет. Бекхан поднял к ней вопросительный взгляд, хотя сразу понял, что произойдет сейчас – они должны будут заключить сделку. И точно – едва усевшись в предложенное кресло, Лариса Васильевна взяла «быка за рога».

- Наверное, вы знаете, что я располагаю значительной долей акций «Мотивации», - сказала она, закидывая ногу на ногу и прикуривая свою длинную дамскую сигарету от зажигалки Бекхана. Тот ничем, ни словом, ни жестом не дал понять, что это ему известно.

- Мне нет дела до ваших отношений с Виолеттой, - продолжала Лариса Васильевна, - Хотя я одобряю ее выбор, - она усмехнулась, - Так же, как и ваш.

И вновь Бекхан никак не выказал своей реакции на ее слова. Он думал о том, зачем явилась к нему эта женщина – он догадывался, что нужно изнывающей от безделья даме от такого человека, как он сам. И чем грозит ему ее экспансия. Держательница значительного пакета акции фирмы продолжала свою речь, а он взвешивал все «за и против».

- Вы, наверное, также знаете, что мы с Владимиром Ивановичем не являемся супругами, - продолжала меж тем она, и в этом месте Бекхан позволил себе сделать замечание.

- Я не считаю возможным обсуждать личную жизнь президента фирмы, - сказал он. Но его собеседница проигнорировала это замечание. Она продолжала так, словно бы и не слышала этих слов.

- И теперь я – свободная женщина, - Лариса Васильевна сделал затяжку, и выпустила струю дыма прямо в лицо Бекхану – тот не шелохнулся.

- Да, я уже не супруга Владимиру Ивановичу, но мое слово не последнее в правлении фирмы. Мой бывший муж вынужден считаться с этим; вы, наверное, заметили, что на публике он держится так, словно мы все еще вместе.

Лицо Бекхана оставалось непроницаемым. Лариса Васильевна усмехнулась – она отдавала должное его тактике. Он выжидал. Скажет ли она о своих планах насчет него «открытым текстом»? Или будет блуждать вокруг да около, вынуждая его сделать первый шаг? Нет, ему не изменит выдержка. Он будет держаться до конца, ибо завязать сейчас связь с мачехой девушки, на которую он сделал ставку – значит усложнить и без того усложнившуюся жизнь свою. Но и игнорировать женщину, имеющую влияние и вес в фирме, с которой приходится считаться даже Владимиру Киму, он не может. И он продолжал слушать ее с тем же вниманием и почтением, ничем, однако, не выражая своего отношения к тому, о чем говорила она. А Лариса Васильевна делала маневр за маневром, подъезжая к нему, то с одной, то с другой стороны, но в этот день так и не смогла высказать открыто всего, что собиралась ему сказать. Бекхан вздохнул облегченно после того, как простился любезно с непрошенной гостьей и даже проводил ее до дверей кабинета.

На этот раз пронесло. Но успокоится ли эта женщина? Отступится ли она? Вряд ли. И что нужно делать Бекхану? Пораздумав над этим, он принял решение придерживаться и впредь избранной тактики – держать ее на расстоянии, давая, однако, надежду, что ее усилия будут вознаграждены.

Бекхан перезнакомился с кучей полезных людей, которые охотно на него западали – он был модной личностью в своем роде. С помощью этих людей – банкиров, предпринимателей, функционеров из властных структур Бекхан собирался в будущем провернуть некоторые операции, долженствующие принести ощутимый доход. Бекхан уже набросал, в общих чертах, проекты тех, скажем так, сомнительных операций. Он постоянно расширял круг знакомств, наводил справки о тех людях, чтобы определить, кто, чем дышит, у кого какие слабости и пристрастия.

Бекхан развернул кипучую деятельность на своем рабочем месте. Охранники на всех объектах почувствовали твердую руку нового начальника. Бекхан заметил с первого же дня, что сотрудники любят ссылаться на Рахата Аскерова. «Рахат Жаманович сказал», «Рахат Жаманович приказал», «Рахату Жамановичу не понравится»… Бекхан дал понять своим подчиненным, кто отныне для них начальник, и в строгой форме потребовал выполнять только его указания. Он инспектировал ограждение вокруг объектов и добился, чтобы проломы и лазы были заделаны. Ужесточил пропускной режим на проходных и положил конец халатности охранников. По истечении первой недели подчиненные Бекхана выглядели, как караульные воинской части. К исходу второй новый начальник охраны представил руководству фирмы документ, в котором изложил предложения по кардинальной перестройке всей системы охраны. Предложения те были настолько профессиональными,  что начальство совсем по-другому взглянуло на человека, которого считало профаном, принятым на должность благодаря капризу дочери президента. И Владимир Иванович, посоветовавшись с заместителями и другими главными специалистами, утвердил документ и подписал смету с многозначной суммой, необходимой для приведения дела охраны в надлежащий вид.

К концу месяца и гвоздя нельзя было вынести без ведома Бекхана Кадиева. Прекратился вывоз стройматериала по устным распоряжениям Рахата Аскерова, и Бекхан уволил охранника, выпустившего машину без должных сопроводительных документов. Склады стройматериала превратились во что-то вроде складов с боеприпасами – глухая высокая ограда, прожектора, система сигнализации, четкая смена караульных.

Личный состав охраны преобразился и внешне и внутренне. Бекхан добился выдачи единой формы с логотипом фирмы и требовал от охранников соблюдения идеального внешнего вида. Бекхан лично занимался их физической подготовкой и регулярно давал уроки боевого самбо в организованной им самим секции. Подчиненные Бекхана стали держаться уверенней, теперь на них не действовал ничей авторитет, кроме их нового начальника. Многочисленные прорабы, мастера, завскладами заискивали перед Бекханом, перекрывшим все каналы хищения стройматериала и дорогого оборудования. Бекхан предложил новую систему оплаты труда своих ребят, материального поощрения и наказания их. Владимир Иванович согласился и с ней. Бекхан был в курсе всех семейных проблем подчиненных и помогал в их разрешении. И сразу же ощутил уважение сотрудников.

Результат деятельности Бекхана не замедлил сказаться. Президент фирмы был приятно удивлен цифрами отчета в конце квартала. Экономия средств была налицо. А ведь ни объем, ни темпы строительства не были снижены. Когда Владимир Иванович рассказал о сэкономленных, а, по сути, не расхищенных суммах дочери, та в восторге расцеловала отца.

- Видишь, какого специалиста я тебе подыскала! – она не удержалась, чтобы не похвалить себя, - А ведь ты не хотел брать его.

- Когда это я не хотел? – возразил тот, улыбаясь.

- Ну, сомневался, это точно!

- Сомнения были, а как же! Предложила совершенно незнакомого человека. 

- А теперь? – с гордостью за своего протеже допытывалась Виолетта, - Остались теперь сомнения?

- Нет, - ответил, посерьезнев Владимир Иванович, - Бекхан Кенжеевич – очень толковый специалист. Такие на дороге не валяются. Нам очень с ним повезло. Спасибо тебе, дочка.

Виолетта ушла к себе счастливая. Она редко слышала слова благодарности от требовательного отца. «Какой замечательный человек мне встретился!» – думала она, сидя за своим столом, не торопясь приступить к работе. Улыбаясь, она погрузилась в размышления о себе и Бекхане.

          Бекхан пробудил в ней женщину; и женщину  с требовательным вкусом, не согласную довольствоваться посредственностью. Ей нужен был талант, яркая и оригинальная личность, сильный телом и духом человек. Как раз такой, как Бекхан – бесстрашный рыцарь, и в то же время интеллектуал, способный заткнуть за пояс любого кривляку из «высшего света», «неоаристократа» из числа удачливых бизнесменов и коммерсантов, лезущего вон из кожи, изображая  знатока и ценителя искусств; способный руководитель, волевой и обладающий даром подчинять людей; тонкий аналитик, умеющий проникать в корни явлений и событий в любой области - политике, бизнесе, науке и искусстве, социологии и психологии. Виолетта испытывала почти физическое наслаждение, когда Бекхан точными и глубокими формулировками обнажал самую суть обсуждаемой проблемы, которую участники высокого раута могли мусолить в течение всего вечера.

Физическое наслаждение… Виолетта  подошла к тому возрасту, когда природа будит в девушке спящую до поры до времени женщину. И если до знакомства с Бекханом ей не приходилось особо напрягаться, чтобы сдерживать ее зов, то теперь желания, прежде смутные и вялые, затопили все ее существо и подступили к краю плотины приличий, грозя прорвать ее и низвергнуться неудержимым потоком.

Виолетта, может быть, не думала ясно о Бекхане, как о мужчине для себя, но женщина в ней уже примерялась подсознательно к нему. Сильные желания, рельефно обозначившиеся страсти, нескромные мысли о нем и о себе, его слова, врезавшиеся в память, взгляды, оставившие почти осязаемые кожей ощущения, мимолетные прикосновения, после которых бурлила кровь, и учащался пульс, - все это свидетельствовало о том, что ее захватило стихийное бедствие по имени любовь.

Виолетта прочно и неотвратимо влюблялась в Бекхана; проснувшаяся в ней женщина эгоистично требовала себе лучшего мужчину, не желая считаться с тем, что он принадлежит другой. Она еще вполне контролировала себя, но с каждым днем все труднее это ей удавалось. Скоро, очень скоро ее разум, ее воля капитулируют перед напором этой женщины, и они отпустят все свои тормоза, бросив ее в мутные волны неудержимого любовного потока, отбросив доводы разума и требования приличий, как что-то абсурдное или ненужное. Она уже входила в воды половодья страстей, решительно погружалась все глубже, не догадываясь, что тот, кого она идеализирует, кого она возвела на пьедестал, расчетливо и хладнокровно ведет ее к стремнине, из которой уже нельзя будет выбраться.

Проницательные глаза Бекхана определяли степень влюбленности Виолетты по ее поведению. И он, как опытный дрессировщик, от встречи к встрече приручал, привязывал к себе все прочнее, так, чтобы в один прекрасный день она бросила к его ногам все свое существо, свое тело и свою душу. И тогда она сделает все, что он захочет, все, к чему он стремится.

В свою очередь Бекхан понимал, что понадобится вся его железная воля, чтобы противостоять волшебным чарам юного и прекрасного создания. Да, он держал ситуацию под контролем и считал, что удержит ее до конца. Да, но ведь он человек. Мужчина. Виолетта обладает не меньшим, чем он сам обаянием, которое, умножаясь во сто крат ее юностью, красотой, женственностью, представляет не меньшую приманку, чем все его ухищрения. Приманку, способную завлечь в смертельную западню любви.

В отличие от нее, Бекхан знал, что происходит, и старался взять меры, чтобы не запутаться в одной сети со своей жертвой. Его внутренний голос предупреждал: он втягивается в непредсказуемую авантюру; голос этот благоразумно советовал отступить, убрать и сложить ловушки и силки, которыми он орудует слишком неосторожно; что он сам скоро станет их пленником. Бекхан убеждал себя в том, что он не допустит этого. И что отступать теперь поздно, что нельзя вот так, рискнув, решившись на отчаянный шаг, бежать, не дождавшись результатов этого шага. Именно бежать, так как после всего, что случилось за прошедшие месяцы, не могло быть и речи об упорядоченном отступлении.

 

                                                                  33

 

Следствие по делу Владимира закончилось. Ждали суда. В отчаянии Алена взяла документы на свою квартиру и пришла в офис фирмы истца. Она предложила тамошнему юристу:

- Пожалуйста, возьмите мою квартиру и заберите свой иск. Я прошу вас!

И еще раз добавила: «Пожалуйста!», видя, что адвокат смотрит на нее заинтересованно.

Но тот улыбнулся и цинично изрек:

- Девочка моя! Волшебные слова не действуют в мире бизнеса. И квартиры твоей недостаточно, чтобы покрыть исковую сумму. Твой отец нанес нам большой ущерб. Где взять остальное?

Алена молчала, растерянно пожимая плечами. А юрист продолжал, не отрывая своих цепких глаз от нее:

- Есть один вариант. Очень хороший вариант, между прочим. Думаю, я смогу уладить это дело, если ты предложишь себя в качестве компенсации…

- Что?! – взвилась Алена, - Себя? Да как вы смеете!

Юрист, сытый, довольный человек, только развел руками.

- Я указал реальный путь, позволяющий вызволить твоего отца. А воспользуешься им или нет - решать тебе. Что для тебя важнее – свобода отца или  твое самолюбие? Если выберешь первое, я вызываюсь стать посредником. Советую воспользоваться предложением. Если сумеешь ублажить кое-кого, то, может быть, отпадет необходимость в жертве квартиры. Это если постараешься и исполнишь все, о чем тебя попросят. Ты, смотрю, девушка видная, так что отложи на время гордость и самомнение – у тебя есть реальный шанс вызволить своего папу и при этом остаться в своей квартире. Жилье – серьезная вещь, не стоит им разбрасываться. Можешь думать о нас что угодно, но наш босс сильно обижен и справедливо требует компенсации…

Алена слушала и не верила своим ушам. Краска бросилась к ее лицу. Что могла она ответить этому хлыщу, достойный ответ которому был бы плевок в лицо? Но Алена сдержалась и, взяв папку с документами, покинула кабинет.

- Оставим этот вопрос открытым! – крикнул юрист ей вдогонку, - Если надумаешь, приходи.

Выйдя на улицу, Алена остановилась отдышаться. Затем медленно побрела домой. Она начинала понимать казавшиеся  неразумными действия отца. Она поняла, что отец хотел одного – быть человеком, и требовал, чтобы к нему относились соответственно. А эти «боссы» и их слуги видят в таких, как он, рабов, которых можно купить и продать. Сегодня Алене ясно дали понять это; этот «юрист» прямо сказал, что согласен стать посредником ее купли-продажи. Алена в бессилии сжимала свои кулачки, но слова юриста посеяли в ней семя искуса, которое, быстро дав ростки, раздвоило ее сознание. В ней началась борьба – честная и порядочная девушка возмущалась предложением этого хлыща, а любящая дочь соглашалась на жертву ради отца. Наверное, в такие минуты и приходит к нам настоящее взросление. Когда вдруг открывается неприглядное нутро окружающей нас жизни, и мы начинаем искать в нем свое место. Сколько молодых жизней оборвалось из-за невозможности найти чистое место для своих кристальных душ! А сколько их продолжает поиск и, бредя по пояс в липкой жиже, не теряет надежды выйти когда-нибудь к чистой воде, чтобы, зазвав туда своих современников, отмыть, наконец, чумазое человечество.

 

Тем временем ее отец со спокойной душой  слушал  рассказ своего товарища по несчастью.

- Итак, я уехал, - продолжал Вячеслав, - Несколько лет я не приезжал домой и постарался забыть Юлию. Но это плохо мне удавалось. Конечно, были подруги, как сейчас их всех припомнишь? И всякий раз, ложась спать с какой-нибудь из них, я неизменно оказывался в объятиях Юлии. Я так и не смог окончательно избавиться от ее образа. Я мог долго не вспоминать о ней, но проходило время и она сама, не знаю каким образом, напоминала о себе. Я раздевал и начинал ласкать очередную свою женщину, и тут появлялась Юлия, я видел ее разведенные бедра, ощущал на себе ее обвивающие руки, ее мягкие ладони, ее пальцы, не находящие покоя, и забывшись, называл любовницу ее именем. Сколько потенциальных невест порвали со мной из-за этого.

Шли годы. Я работал и учился, пробыл несколько лет после окончания института на севере, и возможно, остался бы там, как остаются тысячи, навсегда связав свою судьбу с суровым краем, но меня стало тянуть к корням. За эти годы умер отец, а когда я приехал на похороны матери, вся наша родня насела на меня, мол, хватит бродяжничать, возвращайся в отчий дом. И я остался  жить  в нашем старом доме. Николай и Юлия давно жили отдельно.

Я сделал капитальный ремонт, сменил обстановку; я работал, жил тихо, пил в меру по праздникам, особо близких отношений ни с кем не заводил. Родственники и просто односельчане пробовали сватать меня к засидевшимся девкам, разведенкам и вдовам, но я не хотел жениться. Так, провести ночку, другую…

С Николаем и Юлией не общался. Я старательно обходил их дом, хотя изредка приходилось сталкиваться с ними на улице, в магазине или в гостях. В такие минуты я  отворачивался и проходил мимо. И брат, и сноха пили напропалую. А с момента моего возвращения Николай начал бить Юлию. Об этом говорили родственники и знакомые. Я  пожимал плечами и отвечал, что не даю поводов к ревности, и что происходящее с ними меня не касается.

Дочка Юлии, Леночка, подросла. Ей шел двенадцатый год. Во многом она напоминала свою мать, ту Юлию – новенькую, впервые появившуюся в нашем классе. Лена часто прибегала ко мне – то продуктов попросить, то за посудой какой, видимо она привыкла еще при моей маме – родители ее пропивали все деньги, и у них вечно ничего не было.

 С тех пор, как Николай начал бить Юлию, Лена несколько раз приходила ко мне, прося вмешаться, но я неизменно отвечал ей:

- Леночка, я не пойду к вам. Коля ревнует твою маму ко мне и совсем разозлится, если я вступлюсь за нее. Обижайся – не обижайся, но я не хочу драться с Николаем.

Однажды она прибежала вся в слезах и так меня умоляла, что мне стало жалко ее. Но и начинать вновь вражду с братом не хотелось. А Лена причитала:

- Прошу вас, дядя Вячеслав! Я боюсь оставаться с ними.

- А ты не ходи сегодня домой, - предложил я, - пусть дерутся, если им надо. При чем мы с тобой? Места у нас хватает.

Девочка утерла слезы и спросила:

- А можно?

- Конечно! – отвечал я, - Постели себе в бабушкиной комнате и спи.

Я покормил Леночку и уложил спать. Сам я всегда спал в бывшей детской комнате. Я все изменил в доме, лишь не трогал спальни родителей, где все оставалось на своих местах – и старинная кровать с чугунными спинками, и громоздкий комод с заевшим нижним ящиком и портреты бабушек и дедушек на стене. Изредка я заходил туда протереть пыль, полистать с ностальгией наш семейный альбом.

Проснулся я оттого, что почувствовал, как кто-то забирается под мое одеяло.

- Кто тут?! – вскричал я. Присутствие Лены в доме напрочь вылетело из головы.

- Это я, Лена, - раздался робкий голосок, - Я  боюсь там одна, мне приснился страшный сон.

Леночка дрожала то ли от страха, то ли от холода. Руки и ноги ее казались ледяными – видимо она раскрылась во сне. Я прижал ее к себе и стал гладить по голове, успокаивая.

- Спи, не бойся. Что еще за страхи, разве можно бояться снов?

- Ага! Страшно даже пересказывать. Как будто папа душит маму, - отвечала она, прижимаясь ко мне. Я представил, чего она натерпелась с этими пьянчужками за эти годы, и сердце мое сжалось от жалости.

- Не бойся, он не станет душить ее. Николай любит твою маму. Так, помахается для виду, и все.

- Дядь Слав, - сказала Лена, согревшись немного и высунув голову из-под одеяла.

- Чего еще? – спросил я нарочито строго.

- Давай заберем маму сюда. Мы с ней будем спать в бабушкиной комнате.

- Это еще зачем? – продолжал я все так же строго, - Твоя мама – жена Николая, и она должна жить с ним.

- Но он убьет ее! Я так боюсь – он сегодня так и сказал.

- Не-ет, не убьет. Пустые угрозы. Я же говорю – он любит ее. А ты в следующий раз сразу беги сюда, как только они начнут драться. Если меня не будет, ключ под крыльцом. Поняла?

Лена закивала головой, соглашаясь.

- Вот и ладно, - сказал я и  объяснил, что мое вмешательство лишь усугубит отношения ее родителей.

Лена успокоилась и заснула. А я лежал с открытыми глазами и мною овладели странные чувства. Мне казалось, что от Лены исходит тот же запах, что когда-то от Юлии. Я прижимался носом к ее волосам, вглядывался в ее лицо, слабо освещенное светом уличного фонаря, проникавшим сквозь плотную материю штор, и мне казалось, что рядом со мной та Юлия Савенко, новенькая, когда-то давным-давно появившаяся в нашем классе. Те же волосы с рыжинкой,  те же ресницы и брови, тот же нос с конопатинками и те же чувственные губы.

Я не заметил, как начал ласкать Леночку. Я целовал ее волосы,  щечки, прикоснулся губами к ее пухлым детским губкам. В какой-то момент руки мои соскользнули вниз к маленьким, тугим ягодицам. Я разволновался, как тогда, в чердаке, на своем детском матрасике, когда прикоснулся впервые к прелестям Юлии. Девочка спала, доверчиво прижавшись ко мне, а я долго волновался, борясь с затопившими меня желаниями…

 

С этой ночи началась моя непонятная любовь к Лене. Я завалил ее подарками, я заново одел и обул ее. До этого она ходила в чужих обносках, которыми наши сердобольные родственники и соседи снабжали Юлию – та и не думала что-либо покупать дочери. Ей с моим братом было не до ее нарядов.

Я покупал Лене все модное, и она сразу преобразилась. Любовь мужчины, его внимание необходимы и таким пигалицам, ведь в каждой из них сидит женщина. Лена на глазах хорошела, и скоро на ее груди появились маленькие бугорочки, и тоненькие бедра стали потихоньку наливаться и полнеть.

Прошло три года. Брат и сноха  спились вконец. От былой привлекательности Юлии не осталось и следа, и я уже не думал о ней. Я нашел, обрел другую Юлию, и мне уже не нужно было никого, - у меня была Лена. Она жила у меня. Николай и Юлия не возражали; они избавились от лишнего рта. Теперь у них была одна забота – найти чего-нибудь выпить. Николай совсем озверел, и я не понимал, зачем Юлия еще живет с ним. Она постоянно ходила с синяками. Несколько раз вмешивался участковый; он отвозил Николая в райцентр, сажал в КПЗ, но тот через пятнадцать дней возвращался, и все начиналось сызнова.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                         Леночка теперь наведывалась к себе лишь для того, чтобы прибраться и покормить вечно голодную Юлию. Хотя Лена называла Николая папой, я знал, что она тихо  ненавидит его. Я догадывался об  этом по тону, с которым она отзывалась о нем, по недоброму блеску в глазах, когда она рассказывала о побоях, нанесенных им ее матери.

Лене шел шестнадцатый год, когда случилось это. К тому моменту она совсем не  напоминала ту девочку с ледяными ручонками и ногами, забравшуюся под мое одеяло. Фигура ее вполне оформилась, груди наполнились, бедра и ягодицы соблазнительно округлились. Лена становилась женщиной. Она чувствовала мои взгляды и часто со мной кокетничала. Когда она получала от меня особенно дорогой подарок, то кидалась на шею и благодарно целовала, затопляя меня неодолимым желанием. И однажды я не совладал с собой…

А произошло это после того, как умер Николай. Да, брат неожиданно умер. Просто не проснулся утром после хорошей попойки. Участковый отвез его в район на экспертизу; врачи сказали - инсульт. Я поехал в морг забирать его и не узнал в покойнике прежнего Николая – красавца, на которого вешалось все девичье население деревни. Общими усилиями родственников и односельчан мы похоронили брата. Мы похоронили его, и никто никому не задал вопроса, отчего же он умер. Я знал, что говорили об этом досужие люди, но пусть это будет на их совести…

Николай умер и никто не горевал о нем. Я искал в своей душе хоть каплю скорби, но не находил. Я вспоминал детские годы, наши с братом игры, наше соперничество, наши драки, - и эти воспоминания также оставили меня равнодушным. Что произошло со мной? Почему смерть родного человека не тронула меня? Рассудок мой говорил, что покойный сам сделал все, чтобы мы стали чужими. Память подбрасывала картины прошлого, и я понимал, кто поспособствовал нашему отчуждению, кто разжег пожар неистовой вражды между нами. Не будь Юлии, как знать, может быть, наши с ним отношения сложились бы совсем по-другому.

Насколько можно было судить, и Юлия не была огорчена смертью мужа. Спокойно принимала она слова соболезнований от односельчан и, не проронив ни слезинки, проводила мужа в последний путь. Но сразу же бросила пить. Она устроилась техничкой в ФАП, мы с родственниками снабдили ее живностью – кто дал гусей, кто уток на развод, а я подарил одну из трех своих коров, унаследованных от матери. Лене назначили пенсию; оказывается, брат удочерил ее. Короче Юлии на жизнь хватало. Лена была на моем попечении, хотя теперь, после смерти Николая, жила у себя. Но часто бывала у меня, прибиралась, даже оставалась ночевать, если припозднится с посиделок с подружками или задержится на дискотеках или днях рождения.

И Юлия стала появляться у меня, хотя я давал понять ей, что присутствие ее у нас нежелательно. Она часто звала меня к себе – то что-нибудь починить, то просто посидеть; я шел,  помогал, но отказывался от угощения и уходил. Я понимал, что Юлия теперь стремится сойтись со мной, но она уже не интересовала меня. Видимо она начала понимать, почему я содержу Лену. От нее не могло укрыться - мои взгляды, обращенные к Лене, излучали любовь. И вот Юлия  запретила Лене навещать меня. Но та ее не послушалась.

Смерть Николая, нормализация жизни Юлии так благотворно повлияли на Лену, что она совершенно расцвела. Я не мог налюбоваться ею и думал: «Вот ведь как устроена жизнь. Нужно кому-то умереть, чтобы дать другим жить».

И вот как-то, в начале этого лета, Лена пришла ко мне вся в слезах. Она была вываляна в грязи с ног до головы. Из ее сбивчивых слов я узнал, что Юлия рассердилась на нее, когда на  вопрос, где она была, Лена ответила, что это ее не касается. Юлия свалила ее в грязь, в лужу за дверьми, и безжалостно отпинала.

Я как мог, успокоил Леночку и, налив в большое корыто теплой воды, предложил снять одежду и искупаться. Она начала раздеваться; а я собрался выйти из комнаты, когда услышал:

- Слава, пожалуйста, искупай меня…

Я взглянул на Лену с интересом. Она впервые обратилась ко мне так - раньше всегда называла «дядь Слав». Наши взгляды встретились; не отрывая от меня своих темных глаз, Лена продолжала раздеваться. Я, как завороженный, следил за ее  движениями.

Полностью обнажившись, она забралась в корыто и  посмотрела на меня. Я начал купать ее. Мои руки опускались все ниже и ниже, и вот я с трепетом прикоснулся пальцами к ее тугим грудям с вытянутыми тонко сосками. Я легонько сжал ее полушарие в ладони, и Лена протяжно вздохнула. Я неотрывно глядел на нее; она повернула лицо ко мне; ресницы ее чуть подрагивали, глаза взволнованно блестели, и она поминутно облизывала свои пухлые губки, словно они пересыхали. Я…

Вячеслав прерывисто вздохнул и замолчал. Владимир тактично молчал, понимая, что человек заново переживает тогдашнее свое состояние. Он с трудом справился со своим волнением и продолжал:

- … я взял ее на руки; она обвила мою шею. Я ощущал смешанные чувства – Лена казалась ребенком и доверчиво прижималась ко мне, как тогда, в нашу самую первую ночь. И она была женщиной, которая хотела отдаться мужчине, любимому мужчине, желанному мужчине. Я вытянул ее из корыта – мокрую… и горячую. Она вся горела, и я почувствовал ее жар через одежду. Этот огонь проник в меня… и  я вспыхнул,  запылал!

 

Я с некоторым трудом лишил ее девственности, но она даже не застонала. Я был не в себе, я неистовствовал – она все терпела, покорно принимая мои бешеные ласки, мою сумасшедшую любовь. Я горел неугасимо всю ночь, а может, это продолжалось только мгновение? Время перестало значить что-либо для меня. Я горел, и словно мучимый многолетней жаждой, пил, напав на чистый девственный источник с волшебной водой, пил и не мог утолить жажду. А Леночка, эта маленькая, нежная девочка, доказала в эту долгую-долгую ночь, что она женщина, настоящая женщина, способная, умеющая любить и желающая, чтобы ее любили. Она всем существом давала понять, что видит смысл появления на этот свет в любви, в моей любви, в нашей с ней любви. И я почувствовал, что моя жизнь до этой ночи не имела смысла; я знал, что все эти годы я искал этот смысл и  только теперь, здесь, в постели с этой девочкой - женщиной, покорно принимающей мои ласки, только теперь моя жизнь, наконец, стала жизнью в полном смысле этого слова. Тогда я понял, как прекрасна наша жизнь,  как прекрасно жить полноценной жизнью и как малозначаще и бледно я существовал доселе.

Как мог я не принять ее любви? Как  мог  оттолкнуть ее, сказать, что она еще не доросла? Мог ли я предложить подождать до ее совершеннолетия и просуществовать еще несколько лет бессмысленно? Что я вообще мог тогда ей сказать? Что я мог сказать, когда чувствовал, что теперь и дня не смогу прожить без нее? Мы обрели друг друга; мы дополнили недостающее друг в друге и поняли, что предыдущие наши жизни – ее короткая, моя более длинная, были лишь предысторией, подготовкой к настоящей, полноценной, полнокровной жизни, которая только теперь и начиналась. Мы слились воедино, мы чувствовали всей душой, что были частями единого целого и что было бы странно, недопустимо, если б этого не произошло. Мы слились, и что нам было до мнения глупых людей, воспринявших это великое слияние как запрещенный акт, как нарушение закона,  падение морали. Мы знали, что участвуем в великом свершении – в торжестве любви, которая не терпит половинчатости и признает только безоговорочное и полное соитье. Соитье душ и соитье тел! Это только холодный и педантичный разум делит человека на эти неделимые, нерасчленимые ипостаси, а наши пылающие души и тела могли гореть, только бросившись целиком в костер любви.

До этой ночи мы были простыми смертными, совершенно не понимавшими, кто мы и что мы; после нее на нас нашло озарение – оказывается, мы -  редкие счастливчики. Мы совершенно преобразились, мы стали другими людьми, а все потому, что обрели любовь. Мы удостоились этой чести; непонятно чем заслужили ее, но оказались достойными этого дара.

Все это мы знали, чувствовали; соитье наше было естественным, и я поражаюсь тому, как превратно истолковали люди нашу любовь. Почему они склонны видеть во всем низменное? Часто слышишь, что народ наш талантлив, что он отзывчив на высокое, что он умеет ценить красоту, что он понимает любовь. Видимо, говоря так, имеют в виду лишь его лучших представителей, людей с одаренной душой, зрячей душой, способных видеть лучшее, светлое в поступках других. К сожалению, многие имеют взгляд наоборот, наизнанку – извращенный способ видеть все в пошлом и подлом свете. Возможно, они убеждены, что их способ видения истинен, но я не хотел бы быть одним из них. Это было бы для меня самым большим несчастьем.

Вячеслав вздохнул и поднял глаза. В них темнела бесконечная печаль. Он отвел глаза и сказал, словно извиняясь:

- Но я отвлекся. Вам, наверное, неинтересны эти соображения…

- Нет, почему же, - отозвался Владимир, - Ты хорошо рассказываешь, как будто пересказываешь книгу. И твое отступление многое поясняет. Слушая тебя, я понял, какая у вас с Леной любовь, я прочувствовал ее. И твой рассказ лишний раз показывает, как несовершенны наши законы,  как убога наша мораль, раз позволяют осудить человека за любовь.

Вячеслав вновь поднял глаза, и они теперь светились признательностью. Но в словах его была и горечь.

- Спасибо… спасибо вам за понимание. Мне оно очень дорого. И мне так важна ваша поддержка. Наши сельчане, и те, кто здесь, - он кивнул на нары других сокамерников, - считают меня подонком, совратившим малолетку. Я знаю, - мне вовек не оправдаться перед ними, я уверен, что они не поймут меня, так, как вы поняли. И я знаю, что меня ждет. Но я утешаюсь тем, что встретился один человек, которому я сумел объяснить, перед которым я чист. Теперь я спокоен, ибо чист в глазах лучшего, истинного человека и предвзятый, несправедливый взгляд остальных не страшит меня. Не страшит в том смысле, в каком не страшит человека несправедливость диких зверей, которые вот-вот растерзают его. Этому человеку, конечно, страшно, он не хочет погибать, он хочет жить, жить в счастье, которое только что одарило его своим светом. Но он утешается мыслью, что сам не является причиной своей гибели, что смерть его не кара за его деяния, за его пороки, за его преступление, а результат кровожадности зверей, которые рождены, чтобы питаться другими. Что бы ни делала, или не делала их жертва, будь она чиста душой или грешна – зверям без разницы, они губят его потому, что хотят жрать, просто хотят жрать…

И в этот раз Владимиру не суждено было дослушать рассказ Вячеслава. Узники с неудовольствием обернулись к двери, в которую ввели их сокамерника, рецидивиста с большим тюремным стажем. Он разлегся на нарах и весело обратился к Вячеславу:

- Ну что, готовь задницу, что ли! Да запасайся вазелином. А лучше – сразу вешайся!

И громогласно захохотал. Вячеслав молчал, угрюмо двигая желваками. Все знали, по какой он проходит статье, и каждый считал своим долгом поиздеваться над бедным парнем, вся вина которого состояла в том, что он полюбил несовершеннолетнюю.

 

 

                                                                     34

 

Тот, кто в своей жизни постоянно встречает всякие преграды, кому ничто так просто не дается, кто привык за все бороться, отвоевывать с великим трудом, в поте лица, бывает очень удивлен, когда вдруг улыбается удача. Заманжол Енсеев знал по своему богатому опыту, что встреча с бюрократической системой не сулит ему легкой победы, и что вряд ли удастся с ходу добиться опеки над Алтынай. Он приготовился к разного рода вопросам, не столько продиктованными требованиями дела, сколько неким, непонятно кем и для чего установленным ритуалом. Он готовился к сбору многочисленных справок, которые нужно будет добыть в десятках других учреждений. Все эти бумаги никому не нужны, они осядут мертвым грузом в недрах системы и они необходимы только, чтобы соблюсти все тот же бессмысленный ритуал. Заманжол приготовился к трудному путешествию по лабиринту кабинетов и приемных, отделов и бюро, комиссий и комитетов, обитатели и члены которых очень любят играть в футбол, пользуясь просителем вместо мяча.

Перед первым кабинетом Заманжол остановился и пожелал себе выдержки и терпения. Он представил, что его встретит обрюзгшая личность, которая начет с того, что с неудовольствием оглядев ненормального, ищущего на свою голову лишнюю проблему, вытащит из ящика стола или шкафа объемистую папку со всевозможными инструкциями и директивами, и скажет, тыча в эти бумаги, что делать то, что задумал посетитель, нельзя, так как это запрещено подзаконным актом таким-то, постановлением от такого-то числа, такого-то года...

Но все вышло совсем не так. Заманжола встретила симпатичная женщина почти одних с ним лет, и  начала она с того, что приветливо улыбнулась и предложила сесть. И представилась:

- Алия Бектемирова.

Заманжол назвал свое имя и фамилию.

- Я слушаю вас, - сказала Алия.

Она сразу понравилась Заманжолу, и он понял, что найдет понимание у нее. Он рассказал  все о себе и Алтынай.

- Вы мне верите? – добавил он потом, - Вы не считаете, что я того?

И постучал по своему виску.

- Нет, что вы! –   Алия рассмеялась.

- Конечно, история ваша необычна, - продолжала она, - Но то, что было когда-то, по сути, нас не касается. Мотивы, заставившие вас пойти на этот шаг, благородны и я приветствую их. В любом случае вы действуете из милосердия, из желания помочь попавшему в беду человеку. Может быть, вы приняли бы это решение, если бы даже не чувствовали вину перед этой девушкой. Я могу верить вашей невероятной истории, или нет, - это не существенно. Эта история вообще не должна фигурировать в деле об опеке – зачем усложнять его? Вы напишете сейчас заявление, что хотите взять под свою опеку эту девушку. Я только хочу предупредить - вы должны проникнуться великой ответственностью. Вы сказали, что, по мнению врача, эта девушка имеет большие шансы к восстановлению утерянных функций, но вы должны быть готовы к тому, что этот прогноз не оправдается и ваша Алтынай останется прикованной к постели на всю оставшуюся жизнь.

- Я уверен, что сумею поставить ее на ноги, - сказал Заманжол, - Но если этого не случится, я не отступлюсь и буду с ней до конца.

- Что ж, я вижу – вы настроены решительно. Но, приготовьтесь к длительной процедуре оформления – такие дела так быстро не решаются. Кроме заявления, которое должна подать и ваша супруга, вы должны представить кое-какие справки и копии документов. И еще. Насколько мне известно, у этой девушки нет документов. Значит,  мы должны будем сделать соответствующие запросы. А все это требует времени. Короче, наберитесь терпения. И… положитесь на меня. Я ценю ваш поступок – не много найдется людей, согласных взять на себя заботу о  постороннем человеке. Да-да, конечно! -  она для вас не посторонняя. Но, все же…

Алия открыла какой-то журнал и взяла ручку:

- А теперь скажите мне ваш домашний адрес и телефон – я свяжусь с вами, когда комиссия приступит к изучению этого дела.

Заманжол дал адрес и телефон, написал заявление, и ушел. Он проникся доверием к этой деловой женщине, которая обещала по-человечески подойти к его просьбе. В хорошем настроении он отправился в школу.

«Есть же в этих учреждениях живые люди!» – подумал он, и вспомнил мытарства, которые ему пришлось испытать в прошлом году, когда добивался назначения пособий  семье одной ученицы. Тогда он вымотал все нервы.

 А было так - Заманжол возвращался домой промозглым осенним вечером. Он заметил маленькую фигурку, мокнущую под нудным холодным дождем. Фигурка махнула рукой, и Заманжол остановил машину. Кричащий наряд не соответствовал, ни погоде, ни грустному выражению обладательницы. На вопрос, куда  подвезти, ответила:

- Если некуда, можно на «хату», только это будет стоить дороже. 

Заманжол похолодел – он понял, что подобрал проститутку.

- Нет-нет! Я не нуждаюсь в ваших услугах, - сказал он, - Я думал просто подвезти. Если хотите, я верну вас на ваше место.

- Не надо, - отказалась проститутка устало, - Мне сегодня не везет. Да и погода… если нетрудно, подбросьте, пожалуйста, домой. Я живу недалеко, в следующем квартале. Я заплачу…

- Да нет, не нужно платить, -  Заманжол легонько отвел руку с мятой купюрой. И спросил с укоризной: - Сколько же вам лет?

Проститутка при ближнем рассмотрении оказалась очень юной.

- Шестнадцать, -  и она добавила, оправдываясь:

- А что мне было  делать? У нас пропал отец, а маму парализовало. А у меня сестренка и братик на руках. Да что вам, богатым, объяснять! Вы все равно не поймете.

- Я не богат. Я – простой, бедный учитель.

Девушка усмехнулась и сказала, окинув взглядом салон:

- Бедные не ездят на таких крутых машинах.

- Это подарок. Мой бывший ученик прислал из Германии. Он бизнесмен.

- А-а…

Она хотела еще что-то сказать, но Заманжол поспешил переменить тему.

-  Когда пропал ваш отец?

- В прошлом году. Ехал на заработки, вышел на какой-то станции купить сигарет и не вернулся. Так сказали те, кто с ним был. Мама распереживалась, и ее парализовало. Вот и пришлось мне…

- А пенсию… пособия какие-нибудь не получаете?

- Нет. Говорят, что платили бы пенсии, если б папа умер, а не потерялся. Нужно ходить, добиваться пособий – а я не знаю как. Когда мама слегла, мы чуть с голоду не умерли, ходили, попрошайничали, всем соседям надоели. Вот, посоветовала одна хорошая женщина, свела с нужным человеком…

Заманжол молчал, размышляя. «Сколько жизней сломали эти «хорошие женщины» и «нужные люди», – думал он, - И как с ними бороться?»

Девушка прервала его невеселые думы.

- Может, все же договоримся, а? – сказала она, - Я сделаю все, что вы попросите. Вы не смотрите, что я такая маленькая. Не пожалеете. Мне нужно купить спортивку брату -  без нее не допускают к физкультуре.

- Да вы что! – воскликнул Заманжол, - Я же сказал, что учитель! Вам самой не мешало бы ходить в школу.

- Да, не мешало бы… - девушка вздохнула, -  А то, что вы учитель – это ничего. Учителя тоже мужчины и они тоже хотят… им тоже нужно развлекаться.

- Слушай, что ты мелешь! - возмутился Заманжол, рассердившись и поэтому перейдя на «ты». Затем взял себя в руки и добавил, качнув головой:

- С ума посходили люди!

Помолчали. Заманжол подумал и предложил:

- Давай, сделаем так – я дам тебе денег на спортивную форму.  Но сначала поедем к вам, - я хочу убедиться насчет твоего папы. Если правда, что ты тут рассказала, я добьюсь, чтобы вам выплачивали пособия. Не годится заниматься этим… тем более в таком возрасте. Но, если ты все это выдумала… я отвезу тебя в полицию. Пусть там…

Он не договорил – маленькая проститутка выпрыгнула на ходу. Остановив машину, Заманжол  кинулся к ней; она с трудом поднялась и, прихрамывая, попыталась скрыться.

- Ты что – ненормальная?! – заорал испуганный ее выходкой Заманжол, - Ты же могла убиться! Хорошо, я еще тихо ехал.

- Пусть бы убилась! – морщась от боли, простонала та, - Лучше умереть, чем так жить! Все угрожают, всем что-то нужно…

Она заплакала. Заманжол Ахметович с состраданием смотрел на съежившуюся фигурку проститутки; она показалась теперь совсем маленькой девочкой и, вспомнив, чем ей приходится заниматься, он едва не заплакал вместе с ней. Вновь усадив в машину, решил отвезти ее в больницу. Заметив, что машина свернула не туда, она забеспокоилась.

- Куда вы меня везете?

И взмолилась:

          - Прошу вас, не надо в полицию! Если мама узнает, что я… она не переживет.

- Нет-нет, не в полицию, - заверил ее Заманжол, - Мы едем в больницу. Пусть врачи осмотрят твою ногу, может нужно перевязать…

- Не надо. Отвезите домой, пожалуйста, - попросила девушка, - Нога болит, но ничего серьезного. Перевяжу сама, дома.

- Ладно, - согласился Заманжол, разворачивая машину. Потом спросил:

- Как тебя зовут?

- Ольга, - по-взрослому ответила девушка, - Ольга Придько.

- Ольга, если позволишь, я зайду к вам, поговорю с твоей мамой. Я хочу помочь вам, так не годится, вы имеете право получать пособия. Если хочешь, я помогу устроиться в нашей школе. Тебе нужно учиться.

Оля  кивнула, давая согласие.

- Давайте тогда я скажу маме, что уже устроилась в вашу школу, - выдвинула она встречное предложение, - Она будет рада.

И попросила завернуть к магазину - купить продукты.

Когда они вошли в квартиру, навстречу им выбежал мальчик лет десяти, за ним маленькая девочка дошкольного возраста, и, выхватив из рук сестры пакет с продуктами, понесли, препираясь, на кухню. Они не поздоровались с Заманжолом, а бросили мимолетный недоброжелательный взгляд – может быть, он был не первым мужчиной, приходившим к ним вместе с Олей? Квартира была скромно обставлена, но в ней царил порядок. Из боковой комнаты донесся скрип кровати, и чей-то, очевидно, Олиной мамы, невнятный голос.

- Оля, что опять так поздно?

Тем временем Оля шмыгнула в ванную,  только притворив дверь за собой. Скинула броские шмотки проститутки и облачилась в простенький халат.

- Я была в роно, - отвечала она, смывая макияж, - Там меня определили во вторую школу-гимназию. Потом пришлось задержаться…

Ольга лгала, протирая разбитую коленку и обматывая какой-то тряпицей, а Заманжол слышал, как вздыхала ее мама. «Она догадывается обо всем», - подумал он.

Потом Оля пригласила Заманжола в комнату матери. Она посторонилась, пропуская Заманжола, и вновь солгала, сделав ему знак глазами:

- Мама, это мой новый учитель. Он хочет поговорить с тобой.

Заманжол вошел в крохотную комнатенку, большую часть которой занимала двуспальная кровать с никелированными дугами. Здесь стоял стойкий запах лекарств. Он поздоровался с  женщиной, лицо которой искажала неподвижность одной половины. Мама Оли лишь кивнула на его приветствие.

- Меня зовут Заманжол, - представился он, - Заманжол Ахметович Енсеев.

- Значит, Оля… будет учиться… у вас? –  женщина с трудом произносила слова непослушными губами. Заманжолу ничего не оставалось, как подтвердить слова своей будущей ученицы. И постарался перевести разговор на тему пенсий и пособий. Он сказал, что готов взяться за хлопоты и попросил документы детей – свидетельства о рождении и т.п. Мама велела Оле дать документы и поблагодарила Заманжола Ахметовича за участие при прощании. Заметив слезы в ее глазах, Заманжол постарался ободрить ее:

- Не плачьте. Все образуется. Вы встанете на ноги, и муж ваш найдется. Обязательно найдется, не нужно хоронить раньше времени. У вас замечательные дети, а Оля –  она просто молодец!

Женщина кивала, а из ее глаз струились непослушные слезы.

Уходя, Заманжол отозвал Олю на лестничную площадку и дал ей все, что было у него в кошельке.

-  Не отказывайся, будем считать, что даю в долг. Потом вернешь… когда-нибудь. Пока не назначат пособия, я буду снабжать вас деньгами. Только обещай, что больше не пойдешь туда. А завтра приходи к нам в школу. Знаешь, где она находится?

- Хорошо, я приду, - обещала Оля, и поблагодарила, утирая слезы, - Спасибо. Спасибо большое, Заманжол Ахметович. Я думаю,  вы - самый лучший учитель…

- Ну и ладно, - перебил ее грубовато  Заманжол. И добавил, легонько сжав худенькое плечо Оли, - Ты ни о чем не беспокойся – ни одна душа не узнает ничего от меня. Только держись и больше не занимайся этим. Я тебя очень прошу!

На другой день Заманжол снял с депозита, на котором они с Балжан копили деньги на дачу, порядочную сумму и делал еще несколько займов, чтобы поддержать семью Придько, пока добивался для них назначения пособий. Оля устроилась в их школу – он попросил зачислить ее в свой класс. Кроме этого он ходатайствовал, чтобы маму Оли направили в санаторий. Ее лечили, и она смогла встать на ноги. Правда, передвигалась она с трудом, при помощи трости, но и это достижение подняло ее дух. С тех пор Оля смотрела на Заманжола Ахметовича влюбленными глазами и взялась за учебу с таким рвением, что уже к Новому Году избавилась от троек.

 Когда Заманжола Ахметовича отстранили от классного руководства, Оля сказала ему:

- Вы все равно лучше их всех и я все равно буду считать вас своим классным руководителем.

- Спасибо, Оленька! – поблагодарил он ее, - Видишь, и нам, учителям, бывает несладко и нам тоже требуется чья-то поддержка.

Прошел год с тех пор, как Заманжол занимался назначением выплат для семьи Оли Придько, но он до сих пор с содроганием вспоминает мытарства, испытанные в кабинетах бюрократии. Но сегодня эта система дала сбой, показав, что и в ней есть живые люди. Окрыленный успехом, Заманжол забыл, что сегодня школу должна посетить комиссия из очередной инстанции.

Только он сел за свой стол, как дверь неожиданно распахнулась, и в класс без церемоний ввалилась группа чиновников от образования, не ведающих, что и им не мешал бы постучаться. Дарья Захаровна, сопровождавшая инспектирующих, усадила их на стулья, за которыми послала учеников в актовый зал.

После того, как все расположились, и наступила тишина, Заманжол Ахметович начал урок. Вызвал к доске Азамата, которого и собирался вызывать перед приходом комиссии. Тот начал мямлить, не в силах совладать обычно так хорошо подвешенным языком. Заманжол спокойно поставил ему двойку и вызвал  Диму, но и он тоже сплоховал. Следующей была Марина, но оказалось, что и она не подготовилась к уроку. Учитель упорно не вызывал тех, кто тянул руку, не желая нарушать свой план, составленный заранее. Он должен был опросить в первую очередь этих троих, и в результате комиссия, к вящему удовольствию Дарьи Захаровны, зафиксировала низкий уровень знаний у учеников Заманжола Енсеева. Прозвенел звонок, комиссия удалилась, и вместе с ней класс покинула Дарья Тиранова, одарив своего «любимчика» красноречивой улыбкой. Тот спокойно выдержал этот взгляд, и, проводив глазами гостей, стал собирать свои принадлежности. Ребята не двигались с места, все взгляды были устремлены к учителю.

- Чего сидим? – поинтересовался он, - Идите на перемену.

- Заманжол Ахметович,  почему вы не вызвали к доске меня? – сказала Катя Волжская, - Я же все выучила. Разве вы не  видели, как я тянула руку?

Заманжол Ахметович усмехнулся. Он сказал:

- Видел, Катенька. Ты всегда учишь уроки – поэтому и не вызвал. Не могу же я опрашивать каждый раз одних и тех же учеников.

- Эх, если б я знал, что сегодня придет комиссия! – оправдывался Азамат, чувствуя укоризну в голосе учителя.

- Ты что – учишь уроки для комиссии? – насмешливо спросил Заманжол Ахметович.

- Нет, но теперь вам, наверное, влетит, - предположил тот.

- И поделом! Значит, я плохо справляюсь со своей задачей. И огорчает меня не то, что скажут эти дяди и тети обо мне, а то, что я не научил тебя готовиться к каждому уроку, а не только к посещениям комиссий.

Ученики понуро покинули класс. Радовало то, что все они  переживали за случившееся. И Заманжол надеялся, что этот день не прошел для них даром – они получили важный урок – урок неприятия показухи. Заманжол терпеть ее не мог.

 

Традиции показухи, этой великой лицемерки, очень сильны в нашей стране. С нею не смогла покончить и смена политической системы. Издавна существует обычай готовиться к посещениям разного рода комиссий, инспекций и играть для них своеобразный спектакль. С малых лет учимся мы показушничать, и наставниками в этом неблаговидном деле выступают наши учителя, умело пускающие пыль в глаза ответственным лицам в присутствии учеников, вынуждая и их быть соучастниками показушной лжи. Эти ответственные лица, надо полагать, не наивны настолько, чтобы принять просмотренный «спектакль» за чистую монету. И инспектирующие, и инспектируемые отлично понимают, что происходит. Инспектируемые наводят шик и блеск на один день, час, урок, а инспектирующие снисходительно дают «обмануть» себя, и бывают даже возмущены, когда им встречаются «умники» вроде Заманжола Енсеева, не соглашающиеся играть уготованную им роль в постановке.

 

 

                                                          35

 

Пока Надежда Романовна устраивала свои дела, и пока Цветов вел переговоры с влиятельными акционерами и директорами, Кантемир Шейхов тоже не сидел сложа руки. Он, конечно, был осведомлен о некоторых визитах, сделанных Надеждой Вильсон в последнее время, но больше всего его занимали неведомые наследники Павловского. Эти «варяги» могут объявиться очень скоро – к Роману Владимировичу порой возвращалось сознание, и в один из таких просветлений старик вызвал Шейхова к себе в палату и передал ему телефонный номер своего посланника, Бестужева, который продолжал копаться в недрах архивов Казахстана.

- Кантемир, - сказал, задыхаясь и сопя, старик, - Кроме тебя мне не на кого положиться. Мой брат и его дети… или внуки – прямые потомки моего отца, основателя компании. Поэтому они имеют полное право наследования. Да, я не знаю, что это за люди, но… но ведь это Павловские. Правда, Бестужев говорит, что у них теперь другая фамилия, но он уверен, что это мои родственники. И… и я хочу, чтобы ты взял их под свое покровительство, когда они прибудут сюда. Я думаю….

В этом месте он замолчал и, отдышавшись, продолжал:

- … думаю, что Надежда будет пакостить им. Да и другие акционеры… боюсь, им придется не по нутру, что политику компании будут определять какие-то иностранцы. Все это так, и я представляю, каково им будет здесь… особенно в первое время. Поэтому и прошу тебя, может статься, что до того времени я не  доживу… так вот, я прошу тебя, позаботься, чтобы их не убрали, не уничтожили, чтобы их не облапошили, и главное, не дай Надежде обвести их вокруг пальца – ведь они будут считать ее родственницей, и она обязательно воспользуется их доверием.

Павловский замолчал и, закрыв глаза, собирался с мыслями.

- Если Бестужев отыщет брата или племянника, то обеспечь всем, что запросит он. Если я буду жив, когда они прибудут сюда, я постараюсь представить их акционерам и правлению компании, но если я умру раньше – это придется сделать тебе. И ты должен будешь донести до них мою волю, чтобы ни у кого из них не возникло никаких сомнений. Ты понял меня?

- Да, Роман Владимирович, я все понял. Но… но ведь мы не знаем, кто они… я хотел сказать, какие это люди – ваши родственники. Я, конечно, исполню вашу волю, и обеспечу их безопасность, представлю акционерам и совету директоров, введу их в курс дела, но что, если они окажутся неспособными… не готовыми к тому, чтобы распоряжаться таким состоянием? Согласитесь – не каждый…

Павловский перебил его.

- Я тоже об этом думал. Да, я не знаю, что это за люди. Но повторяю -  ведь они Павловские! И значит… в общем, я верю, что они окажутся достойными того состояния, которое я им завещал.

И помолчав, он добавил:

- Да, я в это твердо верю.

С тех пор прошло несколько дней, и больше ни разу Роман Владимирович не возвращался в сознание. Правда, врачи утверждали, что состояние его стабильное, хотя не делали никаких прогнозов на будущее. Шейхов связался с Бестужевым, тот выяснил, что брат и невестка Романа Владимировича погибли в начале восьмидесятых в автомобильной катастрофе, но что у них был сын Владимир, который работал инженером на крупном заводе в одном из городов Казахстана. Оказалось, что этот племянник имеет фамилию Павлов. Павлов, а не Павловский.

- Очень скоро я разыщу этого Владимира Павлова, - бодро прокричал в трубку Анатолий Васильевич, - Обрадуйте старика и передайте, чтобы готовился к встрече с племянником.

«Та-ак, - думал Кантемир Всеволодович, - значит, брата Романа Владимировича нет в живых. Может быть, это и к лучшему. Все же лучше иметь дело с человеком средних лет, чем со стариком, который отягощен какими-то предрассудками и неспособен гибко мыслить. Правда, еще неизвестно, что это за фрукт – этот Владимир Павловский, то есть, Павлов. Имеет высшее техническое образование, работал на крупном заводе инженером – спасибо, что хоть не рабочим каким-нибудь или крестьянином – как в таком случае обучить всем тонкостям руководства компанией?»

Кантемир Всеволодович вздохнул и, обрезав сигару, прикурил. В последнее время, после изменения Романом Владимировичем своего завещания, он постоянно думал о тех неведомых людях, которые должны будут вступить во владение компанией. Да, конечно, он испытал бы великое облегчение, если б Бестужев никого из них не нашел. Но…

Кантемир Всеволодович встал и начал прохаживаться по кабинету. Но, изменив завещание, Роман Владимирович избавил Шейхова и компанию от Надежды Вильсон. Вот уж с ней-то каши не сваришь! Тогда точно пришлось бы подать в отставку. А ведь компании отдан не один десяток лет. Компания, в том виде, в котором она существует сейчас – это детище Шейхова. Можно с полным основанием так утверждать. Мало того – Кантемир Всеволодович думает о будущем. Он подготовил целую программу инноваций, реализация которой должна поднять производительность всех служб порта на более высокий, суперсовременный уровень. Он планирует внедрить автоматическую систему управления, осуществить компьютеризацию всей цепочки от разгрузки – погрузки до складирования и транспортировки.

Шейхов остановился у раскрытого окна и устремил глаза вдаль. Поддержит ли новый хозяин компании его планов? Сумеет ли понять его, будет ли в состоянии понять, что нельзя в двадцать первом веке делать ставку на допотопные технологии и экстенсивные методы в портовом хозяйстве. Неизвестно… но, ему доподлинно известно, что завладей контрольным пакетом Надежда Романовна, она не подпишет ни одной сметы и не выделит ни цента на проекты Шейхова и свернет все его начинания. А его самого изгонит из совета директоров. Да, в этом можно не сомневаться. Значит…

Кантемир Всеволодович вернулся к своему столу и нажал на кнопку вызова секретаря. Значит, нужно сделать все, чтобы не подпускать эту самоуверенную даму к компании на пушечный выстрел.

   

                                                                36

 

С самого начала между Виолеттой Ким и Рахатом Аскеровым возникло напряжение, со временем перешедшее в тихую вражду. Виолетта возненавидела заместителя отца, но какие чувства тот испытывал к ней, оставалось для нее загадкой. Каждая встреча с ним добавляла яду в ее душу. Рахат встречал ее неизменной улыбкой, которая, как казалось ей, намекала на что-то низкое и грязное. Наслышанная о его похотливости, Виолетта брезгливо избегала его. Она старалась не поворачиваться к нему спиной; ей казалось - Аскеров ощупывает глазами ее ягодицы и бедра, оценивая их и примериваясь. Виолетта слышала не раз, что Рахат не пропустит ни одну красивую или симпатичную женщину, попавшую в поле его зрения, особенно, если эта женщина оказывается в его подчинении.

 И это не было вымыслом. Причем, он не любил пользоваться презервативами, и его несчастные наложницы часто беременели, хотя и применяли противозачаточные средства. У него было какое-то особенное, живучее семя! Этим женщинам приходилось делать аборт, подрывая свое здоровье, становясь зачастую бесплодными. Скольким цветущим девушкам и молодым женщинам испортил он жизнь!

Кроме того, у этого монстра было своеобразное «хобби» – он считал своим долгом хотя бы раз переспать с женами подчиненных, вынуждая к этому даже скромных матерей семейств. Потом грязными, циничными разговорами об интимных достоинствах или недостатках жен доводил мужей до исступления, разрушая семьи, сея в них раздор и разврат. Он с маниакальным упорством добивался тех женщин – где подкупом, где угрозами, а где просто насилием. И никто не мог  противостоять ему, так как все знали, что он связан с боссом городской братвы, был по слухам правой рукой самого «крестного отца». Поговаривали, что именно Рахат Аскеров обеспечивает фирме «крышу», и что даже сам Владимир Иванович не имеет власти над ним.

Он был неприятным человеком, сам по себе, и если бы ничего плохого не совершал, его бы все равно не любили. Его появление в  обществе вызывало напряжение, смутную тревогу, легкий мандраж. В хорошем расположении духа он улыбался, шутил, рассказывал анекдоты, и коллегам приходилось изображать веселье, смеяться против воли его плоским шуткам и похабным анекдотам.

Но хорошее расположение духа у Рахата Аскерова было непрочным. Любое незначительное обстоятельство могло вывести его из равновесия, и тогда он громогласно материл того, кого он на тот момент избирал в козлы отпущения. И неважно, кто это был – мужчина или женщина.

Часто на него находила мания превосходства, и он язвительно шутил, подначивал подчиненных, издевался над ними, уничтожая, втаптывая в грязь, оскорбляя при всех. Словом, его появление в офисе или в конторах строительных участков воспринималось как небольшое бедствие, и служащие облегченно вздыхали, когда он их покидал.

С тех пор, как Виолетта стала часто бывать  в «Мотивации», Рахат и на нее положил свой ненасытный глаз. Он терпеливо и упорно шел к своей мечте – у таких тоже бывает мечта, в кавычках. Ощупывая глазами прелести красивой девушки, мысленно раздевая ее, обнажая ее стройную фигуру, он думал: «Будешь, будешь ты моей. Погарцуй пока, полетай. Чем сильнее распалишь, тем слаще будет обладание».

Рахат был уже взведен до предела своей «мечтой», но он не осмеливался пока наложить свою мохнатую лапу на этот «лакомый кусочек». Одно дело – соблазнить или изнасиловать подчиненную, другое – поиметь дочь самого президента фирмы. Во исполнение этой мечты Рахат вел «подкоп» под Владимира Ивановича, чтобы, сбросив его, заполучить Виолетту в постель. Но босс крышевавшей фирму группировки высоко ценил Владимира Ивановича, как руководителя и сомневался в профессионализме Рахата Аскерова. Босс не мог рисковать такой крупной фирмой, приносящей  ощутимый доход. С досады Рахат добился благосклонности Ларисы Васильевны, отчего Владимир Иванович и отдалился от нее. Неизвестно, кто был больше виноват – Лариса или Рахат, но это был самый откровенный плевок в лицо президента фирмы. Теперь обнаглевший заместитель начал охоту на дочь своего шефа.

Излюбленным местом его охоты на женщин был архив, расположенный в подвальном помещении. Рахат отдавал через курьера распоряжение какой-нибудь симпатичной новенькой, принести из архива тот или иной документ, а сам спускался туда. Если в тот момент там случайно оказывался кто-то, то он выпроваживал этого человека без проблем. Потом давал указание архивариусу не впускать никого, кроме намеченной жертвы.

 Виолетта иногда сама наведывалась туда по своим делам. Однажды, наклонившись к нижней полке, она искала какие-то чертежи, и тут чья-то ладонь плотно легла на ее промежность. Она резко выпрямилась, и, обернувшись, встретилась взглядом с Рахатом Аскеровым. Он обнял ее и притянул к себе. Девушку обуяло такое омерзение, словно она оказалась в объятиях какого-то мерзкого существа.  Она вырвалась и в негодовании замахнулась для пощечины, но Рахат поймал ее руку и с силой сжал.

- Что это с вами, Виолетта Ивановна? – ухмыляясь, поинтересовался он.

- Отпустите руку! – потребовала она, сжигая его ненавистью во взоре.

- Я отпущу, но мне показалось - вы хотели ударить меня.

- Вы не ошиблись. Как вы посмели?! Я сейчас же пожалуюсь папе! – Виолетта вырвала руку и  поспешно отступила.

- Не пойму, чем так прогневал вас, - продолжал Рахат издевательски, - Я хотел пройти мимо и ненароком задел вас. Проходы здесь так узки, никак не разминуться.

Он наступал, поедая ее глазами, а Виолетта невольно отступала. Она оглянулась – сзади, за узеньким поперечным проходом, был тупик. «Загоняет туда – нужно бежать!», - мелькнуло в голове и она, с трудом протиснувшись в этот проход, бросилась из архива. Ее спасло то, что Аскеров был намного толще ее. Виолетта едва не сбила с ног архивариуса, стоявшего за дверьми.

«Он поставлен охранять вход! – мелькнуло в голове, -  Чтобы никто не вошел, не помешал. Значит, этот подонок хотел изнасиловать меня?»

Омерзение и страх овладели ею, и она, даже не заперев свой кабинет, бросилась вон из офиса. Отца не было в тот момент в городе, но Виолетта не решилась бы пожаловаться. Да и что она могла сказать ему! Дрожа от возмущения и страха, она влетела в машину, словно за ней гнались. Ее руки тряслись, и она с трудом нащупала ключом замок зажигания.

Виолетта гнала машину по городу, плохо соображая, рискуя попасть в ДТП. Из ее уст срывались ругательства, которых они обычно не знали. «Сволочь! Тварь! Скотина!» – то и дело повторяла она, вновь и вновь переживая случившееся. Ее постоянно передергивало; она ощущала острую потребность подмыться, словно омерзительная ладонь оставила там, меж ее девственных ягодиц, липкий несмываемый след. Сердце ее долго не могло успокоиться; Виолетте казалось, что она чудом вырвалась из смертельных щупалец спрута.

«Как он обнаглел! – думала она потом, постепенно приходя в себя под тугими струями душа, - И что теперь будет? Что мне делать? Пожаловаться папе? Но у него и так полно забот. Да и что сказать ему? И как?»

С того дня в ней поселился страх перед Аскеровым. Виолетта стала осторожной; она входила в офис, как в чащу, населенную зверем - людоедом, беря меры к тому, чтобы не стать его нечаянной жертвой. У нее не было сомнений в его намерениях, и она  спешила  пройти, прошмыгнуть незаметно мимо, если они встречались где-нибудь в коридоре. Дошло до того, что она стала запираться в своем кабинете на ключ. После прихода Бекхана в фирму стало дышаться свободней, но она понимала, что ему самому грозит опасность – Виолетта узнала от сотрудниц, что новый начальник охраны уже восстановил Аскерова против себя. Она хотела предупредить Бекхана Кенжеевича о связях Аскерова с братвой, но не знала, как подступиться к такому щекотливому разговору.

И сегодня, после совместного посещения выставки молодых художников, Виолетта не сочла возможным перевести разговор об искусстве на другую тему.

- Что тебе больше всего понравилось? – спросил Бекхан. На что она рассеянно пожала плечами. Виолетта в это время думала о Рахате Аскерове.

- Как тебе «Спор светил»? – продолжал он, - Глубокий смысл заключен в той картине.

- Это которая? – наморщив лоб, произнесла Виолетта, - Прожектора и Луна?

- Да. Но там изображены не только они. Свет прожектора почти заслонил слабенькую звезду, которая не может участвовать в споре естественного и искусственных светил. Полный месяц уверен в своей силе, но прожектора властвуют безраздельно в своем ограниченном мирке. Они заливают ослепительным светом станционные пути, они горят каждую ночь, они надежны и постоянны, в отличие от переменчивой луны, иногда прячущейся за тучи. А свет маленькой звездочки вовсе не был слабым. Его излучала мощнейшая звезда-гигант. Но неимоверная толща пространства сделала свое черное дело, и теперь какие-то ничтожества – мертвый кусок материи, светящий отраженным светом, и творение микроскопических существ имеют наглость заслонять ее.

- Как интересно! А я ничего этого не увидела, - призналась Виолетта оживляясь.

- А ты заметила на самом краешке холста бледный, еле заметный свет намечающейся зари? – поинтересовался Бекхан. Виолетта неуверенно улыбнулась.

- Все эти ночные светила скоро прекратят свой никчемный спор, поглощенные светом взошедшего солнца, - продолжал Бекхан толкование картины, - Настоящее светило взойдет и все забудут о луне и прожекторах. Солнце взойдет, и прожектора выключат за ненадобностью; луна скроется за горизонтом или превратится в бледное пятно. Ну а звездочка… слабый свет далекой звезды сольется со светом собрата, к которому она стремилась все эти долгие-долгие годы.

- Как романтично! – с чувством произнесла Виолетта, - Вы, наверное, знакомы с художником. Да?

- Нет, это просто мои фантазии, - улыбнулся Бекхан. Конечно же, она ничего не поняла.

В своем рассказе Бекхан аллегорически отобразил положение дел в фирме. Под полным, самоуверенным месяцем, не имеющим своего излучения, подразумевался Рахат Аскеров; прожектор – Владимир Иванович, всю свою силу вкладывающий в то, чтобы осветить ограниченное поле фирмы; слабенькая звездочка, одновременно сильная в своей сути – это Виолетта. Ну а заря… она предвещает восход самого Бекхана. Он скоро взойдет! Никто пока не обращает на него внимания, но он скоро засияет в полную силу и Рахат поблекнет. А Владимир Иванович «выключится» за ненадобностью, уйдет, уступит свое место Бекхану. А свет Виолетты сольется, соединится с его светом. Так будет, так должно быть, так планирует, мечтает Бекхан. Конечно же, Виолетта ничего этого не поняла…

- Тебе не понравилась выставка? Что с тобой, Вета? Ты какая-то рассеянная сегодня. Нездоровится? 

- Нет-нет, я здорова, -  она улыбнулась, - Картина хорошая, особенно после ваших комментариев она обрела смысл. Но я бы хотела отметить другую. Любовный треугольник…

- А-а… - Бекхан вспомнил ту картину. Там был изображен мужчина с двумя ликами, обращенными к двум женщинам, - одна из них в одежде, а другая почти обнажена. Она была прикрыта накидкой из легкой полупрозрачной ткани.

- Что ты хочешь сказать о той картине? – поинтересовался он.

- Что сказать? Ну, тут все ясно. Одетая – это жена, которую мужчина не воспринимает, как женщину, во всяком случае, она не соблазняет его. А обнаженная – это любовница. Так?

- Я бы сравнил эту картину с тициановской «Любовь земная и небесная», или, как ее еще называют, «Красота приукрашенная и не приукрашенная». Мужчина всегда мечтает об идеальной женщине, и обнаженная – это мечта, а не любовница. Земная женщина всегда немножко ханжа, она старается прикрыть свою истинную сущность, подчас неприглядную, извини, сущность, старается скрыть свои тайные желания, грешные желания, стремясь выглядеть целомудренной. А мечта совершенна и чиста, поэтому ей нет нужды рядиться в одежды. Поэтому я считаю, что  более уместно первое название картины Тициана.

- Возможно, что у Тициана все и так, - согласилась и не согласилась с ним Виолетта. Бекхан в очередной раз поразил ее знанием классиков живописи и своеобразным видением, оригинальной трактовкой произведений искусства. Она возразила, чтобы Бекхан не счел, что она не имеет своего взгляда, своего мнения.

- А картина нашего художника называется «Любовный треугольник». Обе женщины у него земные.

- Любовный треугольник возникает иногда не только между тремя людьми. Мужчина может предпочесть идеальный образ в своем воображении реальной женщине. Ты заметила, как радостен и счастлив лик, обращенный к женщине в воздушной накидке?  Это образ, мечта, греза. Тогда как лик, созерцающий одетую женщину, неважно,  жена эта или любовница, несколько пресыщен, скучноват. И с какой завистью эта женщина смотрит на свою нереальную соперницу.

- Любопытно, -  промолвила Виолетта. В ее думах все было по-другому. Мужчина с двумя ликами – это Бекхан. Женщина в одежде – его жена. Ну, а обнаженная… это была, конечно же, она сама, Виолетта. Так неужели у него еще есть мечта, и неужели он может предпочесть образ в своем воображении ей, такой прекрасной, но и такой земной?!

Оба надолго замолчали. Виолетта думала о том, что Бекхан имеет в душе мечту, идеальный образ, которому она не может соответствовать, а Бекхан думал, что некоторые земные существа способны затмить любую мечту, они сами – мечта, идеал. Девушка, шедшая рядом – реальна, но обладание ею – мечта для всякого смертного.

Солнце уже закатилось в свое ночное убежище, и только зарево на зеркальных гранях новых высоток напоминает о нем. Фонари зажжены и наращивают свой свет в густеющих с каждой минутой сумерках. Редкие прохожие бросают мимолетные взгляды на странную пару: влюбленные - не влюбленные, супруги – не супруги, идут под руку люди разного возраста, когда нужно спешить домой, к ужину, к очередной серии мыльной оперы, к разговорам о всяких нескончаемых житейских делах.

Виолетта повернула свое лицо к Бекхану.

- Создается впечатление, - начала она неуверенно, - что все, о чем вы сейчас рассказали, вы пережили сами. У вас была… есть такая мечта?

- Я думаю, нет мужчины, который бы не имел такую мечту, - ответил уклончиво Бекхан, - Наверное, в каждом человеке есть идеальный образ в душе, с которым он, или она невольно сравнивает встречающихся на пути людей. Когда этот образ совпадает с реальным человеком, возникает любовь.

- А у вас есть такая любовь? – Виолетта упорно возвращалась к нему, к ним самим.

- Нет, - коротко ответил Бекхан, и она разочарованно отвела взгляд. Он подумал, что от него ждали другого ответа. Но что он мог сказать ей сейчас…

- А жену свою вы разве не любите? – Виолетта задала нескромный вопрос, сама  удивляясь своей смелости.

- Любовь – любви рознь, - ответил Бекхан, бросив быстрый взгляд на нее, - Все так сложно и в двух словах всего не объяснить. Это долгий разговор.

- Простите, я задала бестактный вопрос.

- Тебе нечего извиняться, - успокоил ее Бекхан, - Я готов рассказать о себе и… о наших с женой отношениях. Пройдемся еще, если ты, конечно, не спешишь.

- Нет, я не спешу. Мне очень интересно с вами общаться. Но если вам неловко, или неприятно…

- Нет-нет! – перебил ее Бекхан улыбаясь, - Мы с тобой друзья, не так ли? Во всяком случае, я надеюсь, что это так. Поэтому мне нечего скрывать от тебя. И я знаю, что ты умеешь хранить чужие тайны. Разве не так?

- Конечно, - кивнула Виолетта, смущенно улыбаясь.

Эта осень располагала к таким встречам и таким разговорам. Казалось, некому было перевести календарь с осени на зиму, и растения: деревья, кусты и трава на газонах, по привычке сменив окраску, недоумевали, продолжая ощущать на себе ласковые лучи солнца. Деревья начали облетать, но, словно бы сомневаясь, думая, что ошиблись в подсчете дней, спохватились и придержали остальной покров. Красно-желтая листва, иссушенная, искореженная, висела на ветвях, не понимая, что еще нужно, почему ее удерживают, почему не отпускают в последний полет, почему не дают упокоиться, уснуть под мягким пологом заботливой зимы.

Бекхан шел под руку с Виолеттой, и они часто соприкасались телами при ходьбе. Его волновали эти прикосновения, так, как было давно, в юности, когда вот также он гулял с какой-нибудь увлекшей его девушкой. Ему уже не хотелось начинать разговор о Майре. Хотя он намеревался рассказать, что давно не любит жену. Он решил, что Виолетта должна узнать об этом.

- Странная нынче осень, - сказал он, оглядывая улицу.

- Да, осень какая-то особенная, - подтвердила она. Потом предположила, шутя:

- Может быть, в этом году зимы не будет?

На что Бекхан возразил:

- Нет, без зимы плохо, - сказал он так, как будто они обсуждали, быть зиме или не быть, словно это зависело от них.

- Без зимы плохо, - продолжал он, - Я не понимаю тех, кто говорит, что не любит зимы. Или другого времени года. Ведь во все сезоны мы живем. Это же наша жизнь – чудо, затертое каждодневной будничной суетой. Чудо хрупкое, готовое разбиться в любой миг, и тогда не станет ни жары, ни надоедливой слякоти, ни морозов и метелей, так досаждающих нам иногда. «Не люблю зимы… или осени, весны, лета», - звучит так, как: «Не люблю жизни». Когда же осознают люди временность, призрачность своего нахождения в этом мире и научатся ценить каждую минуту, каждый миг пребывания здесь, пусть в этот миг он и бредет по колено в рыхлом снегу, или под палящими лучами солнца обливается потом, или страдает от промозглости поздней осени…

Виолетта слушала, обратив посветлевшее лицо свое к человеку, каждым своим словом подтверждавшему ее собственные думы. Она все больше убеждалась в родстве их душ. Они долго беседовали, обмениваясь мыслями о том, о сем, так и не затронув темы любви, которая просилась на язык, которую они вроде бы уже и коснулись. Тема эта еще не раз возникнет в их беседах, они никак не смогут обойти ее. Любовь вновь и вновь напомнит им о себе, ибо эти, разные на первый взгляд люди двигались по одинаковой траектории к одной цели, к одной точке, где должно произойти, - либо их слияние, либо столкновение и разлет.

 

                                                          37

 

- Вы хотите знать, чем у нас все кончилось? – сказал Вячеслав, когда они с Владимиром опять остались наедине. В присутствии других сокамерников он всегда молчал.

Владимир кивнул, повернувшись к сокамернику, с которым успел сдружиться. Тот, по обыкновению удобно уселся, поджав под себя ноги.  

- Назавтра, после той ночи, я отправился к Юлии. Когда я вошел в ее дом, она завтракала. Приветливо улыбнувшись мне, пригласила к столу. Я отказался – тогда она придвинула ко мне стул. Но я не стал и садиться.

 - Юлия, почему ты избила Лену? – спросил я ее.

- А это не твое дело! – отрезала она. Приветливая улыбка на ее лице сменилась выражением досады. Юлия смотрела на меня как-то нехорошо. Мне показалось, что она все о нас знает.

- Как  это не мое, она – моя племянница, - возразил я.

- Ты знаешь, что это не так. Лена рождена не от Николая, поэтому уволь меня от каких-либо претензий. Она моя дочь, и я буду делать с ней, что захочу.

- Пусть она  и не от Николая, но он удочерил ее. Я считаю… я ее считаю родной. Сколько лет ты не вспоминала о Лене? Все эти годы я заботился о ней.

- Спасибо. Но я не просила тебя об этом. Что тебе еще нужно?

- Я хочу, чтобы вчерашнее больше не повторилось. Лена уже не маленькая и ты перешла все границы. Как ты могла так ее избить! Так вывалять в грязи! Как она покажется подругам с таким лицом? И что такое она сделала, чтобы так с ней поступать?

- Она знает, за что получила. И еще получит, если будет бегать к тебе. Ведь она провела эту ночь у тебя?

- Да. А куда было ей деваться? И вообще, что происходит, Юлия? Ты решила на Лене сорвать зло за свою неудавшуюся жизнь? Но ведь она ни при чем! Все, что с тобой произошло – это только дело твоих рук.

- Заткнись! Моя жизнь – это моя жизнь, и не суй в нее свой нос. Я мать, и хочу, чтобы с дочерью не произошло того, что произошло со мной. Я знаю, почему ты заботишься о Лене. Не думай, что у людей нет глаз, нет ушей.

Я почувствовал, как кровь хлынула к лицу. Проницательная женщина попала в самую точку. Она смотрела на меня так, словно застигла меня на месте преступления. Я решил уйти. Юлия поняла мое намерение и поднялась. Мы стояли друг против друга, и на моих глазах менялось ее лицо.

- Я все знаю, Слава, - произнесла она вкрадчиво, - Леночка совсем еще ребенок, и мне, как ее матери, надо бы накатать на тебя заяву. Ты, наверное, знаешь, что за совращение малолетки по головке не погладят.

Юлия замолчала. По ее изменившемуся тону я почувствовал, что она готовит что-то нехорошее. Она молчала, выжидая, что я  скажу. А я не хотел лгать, наоборот, я должен был сказать, что отныне Лена принадлежит мне.

- Что сказать тебе, Юлия? У тебя отличные осведомители. Но я и не хочу ничего скрывать. Мы с Леной любим друг друга. И мы будем мужем и женой. Как только она окончит школу, мы распишемся. Теперь она будет жить со мной, и если ты захочешь переселиться к нам, я не буду возражать. Была снохой – станешь тещей.

- Интересное предложение! – протянула она, театрально расширив глаза. И добавила, понизив голос:

 - А что делать с тем, что было когда-то между нами? Или ты забыл обо всем?

Я молчал, глядя в ее зеленоватые глаза. «Она имеет на меня виды», подумал я. Пока я соображал, как ответить, Юлия заговорила вновь:

- А я вот не забыла. Сейчас я одна, свободна, и, как видишь, далеко не старуха. Почему бы нам не сойтись? Я знаю, все эти годы ты любил только меня и не мог подступиться из-за своего брата. Ты хочешь утешиться Леночкой? Зачем? Бери м