Просмотров: 473 | Опубликовано: 2018-05-30 07:47:50

900 берёз

Весна подбиралась к городу то стремительно, то вновь отступала под натиском ветров и метелей. Но звонкая капель уже стучала и стучала, размеренно, настойчиво, словно чье- то сердце, чья - то память.
Среди всех памятников земли есть особый – это живая березовая роща.
И посажена она в честь нас: военных водителей, сразу у Ленинградского шоссе, у «Дороги жизни».
900 берез - 900 блокадных дней.
... Машину мне доверили еще в ФЗУ. Собирая всех, сказали: « Нет теперь для вас важнее работы! От вас зависит: принесет там, в осажденном Ленинграде мать, ребенку домой кусочек спасительного хлеба, или оба они просто замерзнут от голода и холода. Помочь им некому, помощи ждать неоткуда. Вы их надежда и опора, только вы! Поэтому, для всех  так важна эта «Дорога жизни»! Все понятно? Тогда грузиться – и в путь! По машинам!— скомандовал  наш командир.
Бывалые водители сразу предупредили нас, девчонок, что лед слабый, не окреп, да и бомбят постоянно.
Мою подругу Веру и меня поставили в середину колонны. Путь неблизкий под разрывами бомб и снарядов. Стало страшно, может быть впервые за всю войну.
До сегодняшнего дня мы работали под Ленинградом: ставили заграждения, рыли окопы, а сейчас перебросили в дивизион военных водителей. Нужны были водители, а мы с Верой всё-таки закончили ФЗУ по специальности « водитель».
«Полуторки» свои любили, старались вовремя подкрутить что-то, подмазать, но масло замерзало на ходу. Зима выдалась суровая, снежная и морозная. Казалось, что в эту зиму против нас, ленинградцев, брошено все: и даже природа металась из стороны в сторону, осыпая и заметая вьюгами и метелями, заковывая морозами, боролась против нас в этом сумашедшем аду войны.
... Машина Веры шла сразу за моей. Холодно просто, адски холодно. Но стоять и отогреваться нельзя, накроет сразу миной или снарядом. По дороге, на замерзшей Ладоге, зияли страшные полыньи, и в них просматривалась военная техника, порой еще оттуда изнутри, из черной темноты воды светились зажженные фары машин.
— Туда лучше не смотри, дочка! — вспомнила сейчас Вика наставления Ивана Сергеевича, старого и опытного водителя.  Много их погибших, к сожалению, их не спасти и не вернуть. О живых, дочка, думай, о живых... После будем с тобой их оплакивать, если сами доживем…
Очнулась я от воя самолетов.
— Не заставили себя долго ждать! Теперь держись, — прошептала я.
Противный свист — от него никуда не спрятаться, не скрыться. Хочу себя успокоить, а не получается.
Оглянулась назад, сигналит Вера. Точно: два долгих сигнала клаксона и один короткий. Что-то случилось?
— Вера, Верочка! Не стоять! Нельзя стоять!
Я выскочила из машины и побежала к ней. Она сидит бледная- бледная, рук от руля оторвать не может: примерзли, напрочь.
— Вера, что случилось?
— Не знаю, поломка. Машина глохнет. Нужно смотреть, а я рук не могу от руля оторвать. Вика, попробуй завести!
Рядом упала бомба и я очень испугалась за нас обеих.
— Давай быстро из машины! Погибнешь ведь, Вера. Руки отдирай, сейчас их немного бензином обольем и поджечь надо, чтобы согрелись, — меня этому Иван Сергеевич научил.
— Бензином промокни и поджигай, не бойся, волдыри, правда, сразу вздуются, но потом перебинтуем и можно будет снова в путь.
Так я и сделала. Старалась в глаза ей не смотреть, слез и крика не было: Вера все вытерпела. Вдвоем быстро нашли поломку. Минут пять стоим под обстрелом, задерживаем движение колонны.
Слышу радостный крик Веры: «Завелась! Завелась! Поехали, Вика!»
Посмотрела на ее перебинтованные руки, обняла, Вера заплакала.
— Хватит слезы лить, страшно и больно, знаю! Но пойми, не время сейчас киснуть.  Нарастет еще новая кожа, вот увидишь. Колонна из - за нас с тобой стоит. Соберись, родная, я тебя просто умоляю, Вера! — прокричала я ей.
Взлетающие огни зеленых ракет освещали то в одном, то в другом месте колонну.
С «мессерами» в небе дрались наши истребители. И вот уже черный шлейф потащил за собой немецкий самолет.
— Вот, собака, в середину колонны метит упасть. Ой, мама, мамочка! Как же страшно! — я кричу, а крика своего не слышу.
Самолет не долетел, рухнул справа от нас, подняв огромный столб воды.
Впереди вспыхнула машина, ее вел совсем еще мальчишка , Толя Тепляков.
Он выскочил на лед. Мы к нему. Стали перекатывать его с Верой по снегу, стараемся сбить, затушить пламя с его телогрейки. Раздался взрыв – это снаряд точно попал в его машину.
— Толик, сюда! В мою машину! — крикнула ему Вера.
— Вика, а как же? — он посмотрел на меня.
— Что как же? — перебила я его. И машины и груза больше нет. Все ушло на дно озера, понял? Чего ты стоишь? В машину, в машину, Толик!
А он не идет, только еще сильнее прижался к Вере.
Я тормошу его: «Ты, слышишь меня, ты слышишь?» — спрашиваю и понимаю, что он меня не слышит. Вижу, как струйка крови вытекла у него из уха – контузило...
— Вера, посади его к себе. Контузило его, — объяснила я Вере, но она уже сама поняла, в чем дело. Приподняли его, а он легкий: кожа да кости.
Затащили в машину, пока просто лежать оставили.
— Вика, а если он умрет?
— Не знаю! Но до санбата мы его обязаны довести, слышишь? — ответила я ей, заводя машину.
— У него мама в Ленинграде и братишка совсем маленький. Жалко если не довезем, — ответила тихо мне Вера.
— О чем ты думаешь? Живо садись в машину, кому сказала! У  нас остались за Ладогой мамы. Поехали, Вера, поехали! Ты думаешь, мне его не жалко? Или дядю Сеню, Игоря, тетю Марусю...
Жалко, подруга, еще как жалко!
Свист разорвавшейся бомбы сразу отрезвил нас, вернул из небытия в адскую действительность.
— Поехали! — теперь уже мне крикнула Вера, вытирая рукавом слезы.
Все вокруг грохотало, взлетали яркие ракеты, красными огоньками летели трассирующие пули. И это все было против нас – девчонок, мальчишек, против безоружных. Винтовок и оружия нам не выдали. Перед самой отправкой командир  сказал, будет нашим оружием смекалка.
— Негусто! — улыбнулась я, тогда еще не понимая, какой ад нас ждет через весь этот снежный путь.
...Впереди показались машины с красными крестами. На берегу горели костры, значит, можно отогреться и отдохнуть. Мою машину начали разгружать, а я быстрей побежала к Вере. Она упала лицом на руль и вся содрогалась от плача. Толик на плащ - палатке лежал рядом с машиной. Он был мертв.
— Вера! Успокойся! Мы с тобой выполнили приказ, выполнили, слышишь? Довезли груз и остались целы!
Так мы и стояли, прижавшись, друг к другу, и даже не заметили, как к нам подошел командир.
— Будет, будет вам, пичужки! Это только первый рейс страшно, а потом привыкнете, — старался успокоить он нас.
— Обратно везем снаряды, сбор через час! — крикнул он нам.
Но мы, казалось, слышали и не слышали его голос, старались хоть на секунду остановиться, сдержать плач, но это видимо было сейчас не в нашей власти.
— Поплачьте, девоньки, поплачьте! Тут мужики не выдерживают, а вы еще совсем дети! Родные, мои! Сколько горя легло на ваши неокрепшие плечи, — успокаивал нас Сергей Иванович.
— Скоро опять в путь. Кто из нас доживет, до победы будет, самым счастливым человеком... А вы, если живы, останетесь: расскажите своим детям и внукам о том, что испытали на Ладожском льду...
— По машинам! — и зеленая ракета вновь взлетела вверх, извещая всех о начале движения...
Березовая роща встретила меня и Веру набухшими почками, солнечным светом, нахлынувшими воспоминаниями. Прикасаясь к березам, мы слышали крики, взрывы, автоматные очереди...
Березы, словно лица погибших солдат,  смотрят нам вслед, шумят, роняют березовый сок.
Так плачут березы и бередят раны нам – военным водителям, напоминая, в чью честь они здесь, у Ладоги, посажены.

 

Публикация на русском