Просмотров: 946 | Опубликовано: 2018-06-01 15:01:37

Чужая судьба

Посвящается нашим родителям, пережившим

тяготы и лишения Великой Отечественной войны

 

Жизнь прожить, не поле перейти,

А уж чужую вовсе нелегко.

Ведь в реку дважды не войти,

Как и судьбу не возвратить обратно

Б. Надул

По роду своей профессиональной деятельности приходится мне много ездить, и чаще всего на поезде. А что скрашивает и сокращает время в пути? - конечно стакан крепкого чая и занимательный собеседник. В дороге, казалось случайные попутчики, делятся сокровенным, рассказывая о себе, своей жизни, любви и расставании, взлетах и падениях. Мне нравится поддерживать беседу, особенно с пожилыми людьми, которые всегда ищут терпеливого слушателя для своих длинных рассказов о прошедшей жизни. Довелось мне слушать много интересных, пронзительных, назидательных, а порой и грустных историй людей, на судьбы которых повлияла Великая Отечественная война. Но история, о которой я хочу вам поведать, на первый взгляд обычная – жизнь простого человека, изменила и затронула судьбы многих людей.

- У нас, у стариков времени много повспоминать и поразмышлять, – начал мой попутчик. - Мне семьдесят два года, у меня все хорошо. Вроде не могу пожаловаться: дети и внуки есть, с супругой вместе без малого пятьдесят лет. Но порой мне кажется, что прожил я чужую жизнь…..

- Почему чужую, ата? – удивился я. Спутник посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, словно решая для себя – рассказывать или нет. Помолчав, посмотрел в окно, за которым мелькали унылые пейзажи осенней степи.

- Начну издалека, - неспешно начал он негромким голосом. ……..

 

Камшат

Село Аксай располагалось в двадцати километрах от Алма-Аты, и было в нем порядка семидесяти дворов. Словно оправдывая свое звучное поэтичное название, располагалось оно в живописной местности предгорий Алатау на берегу горной речки, от которой и произошло её название. Жизнь в селе, несмотря на некоторую осиротелость с началом войны, била ключом. Еще с довоенных лет славилось оно своей дружной многонациональностью. Когда-то село было основано переселенцами - астраханскими казаками, которые привили местным казахам оседлость. В последующем на эту благодатную и щедрую землю прибыли, в поисках своего счастья, с разных уголков российской империи семьи украинцев, уйгур, татар, калмыков и турков. Местный народ, словно специально подбирался: работящий и спокойный. Проведенная насильно советской властью коллективизация уровняла все хозяйства в достатке. Но всё же большинство домов в селе, построенных из саманного кирпича, были крепкие и добротные, окруженные, практически у всех огородами, с них и кормились в непростые голодные годы войны. Большинство обросли хозяйством: кто коровой - кормилицей, а кто-то, кому повезло больше, имел и пять-шесть овец, да десятка два разной птицы.

Камшат судьба занесла в Аксай из соседнего района. Была она вторым ребенком в их многодетной семье. Всего их у отца с матерью было тринадцать, пятеро из детей умерли, не дожив до года. Сколько себя помнила Камшат, ей все время приходилось трудиться. Помогала матери выхаживать и нянчить младших и вести домашнее хозяйство, а когда чуть подросла, вместо, казалось вечно беременной матери, работала в поле, приходилось выполнять ее трудонорму в колхозе, ведь без этого не получить ни зерна, ни сена. В голодном тридцать четвертом году умер отец, как слег зимой с простудой, так и не поднялся больше. Долго еще ночами сквозь сон мерещился Камшат его надсадный кашель. Мать с горя застыла, и раньше то, скупая на ласки и чувства, теперь она словно заледенела, свалив все тяготы и заботы о детях и доме на плечи Камшат, которая стала детям вместо матери: крутилась по хозяйству, работала в колхозе, предлагала себя в работницы за кусок хлеба в родном ауле. К лету становилось полегче: поспевал урожай. Но постоянная забота, тяжелый труд и отсутствие какой-либо перспективы к лучшему отложили на облике Камшат свой отпечаток. На худом лице ее появились ранние морщины, тело было угловатым из-за худобы и раннего тяжелого физического труда, напрочь отсутствовали девичьи округлости, взгляд ее был потухший и затравленный. Никогда не ходила она на простые девчачьи посиделки, лишенная простых нехитрых радостей молодой девушки. Годы шли, ровесницы выходили замуж, рожали детей, но в жизни Камшат все было беспросветно – поле, огород, хозяйство. Так и дожила она до тридцати лет, не зная радостей жизни, пропустив пору беззаботного детства, будоражащей юности, и полной счастливых и волнующих моментов пору девичества, перейдя сразу в разряд старых дев. Но однажды судьба улыбнулась ей в лице суровой вдовы Салы. Заприметив работящую и расторопную девушку, Салы навела справки и уже на второй день своего пребывания у дальней родни нанесла визит матери Камшат. Придя вечером с работы, Камшат молча выслушала рассказ матери о предложении Салы выдать ее замуж за своего сына.

Она кинулась в замужество без лишних раздумий, ведь давно пора было выйти, да к тому же мужчин было мало, а ей так повезло – молодой и здоровый, не вдовец и не калека. Что ждет ее в новой семье, у чужих людей, в чужом колхозе, она представляла плохо. А получилось так, что из работницы в своей семье, она попала в работницы в другой семье. Казалось ничего не изменилось – только хозяйство побольше, да спрос у суровой Салы построже. Салы давно хотела женить сына, подбирая работящую невестку. Привыкшая быть единоличной хозяйкой, повелевавшей рано скончавшимся мужем и единственным сыном, вдова и не думала передавать бразды правления их нехитрым хозяйством в другие руки, тем более что эти руки казались ей поначалу не слишком умелыми и расторопными. Но со временем, признав, что невестка ей попалась покладистая и работящая, Салы все меньше придиралась к Камшат. Лишь одно не давало ей покоя – бесплодность снохи. Салы никак не могла с этим смириться, это тяжелым грузом давило ей на сердце, ведь и у них с мужем был один единственный выживший сын, четверо их детей умерли вскоре после рождения. Камшат, неизбалованная и приученная с утра до ночи гнуть спину, на все придирки свекрови отмалчивалась, проявляя каменное терпение. Да и деваться ей было некуда – немолодая, особенно по тем довоенным меркам, из бедной семьи (пришла в одном платье), да и заступиться за нее было некому.

Тлеубай, так звали сына Салы, не был с ней ласков. Женившись против своей воли на женщине старше себя, не испытывал к ней ни влечения, ни интереса, ни даже простой жалости. Насколько хватало возможности и позволяли время и чувство приличия, ездил он в соседнее село к своей любимой Хадише, на которой собственно и хотел жениться, но властная мать запретила ему это, невзлюбив веселую и беззаботную девушку. Поначалу Камшат переживала холодность мужа, но надеялась, что со временем сможет расположить его к себе. Шли месяцы, ничего не менялось, надежды и ожидание переросли в отчаяние, потом в равнодушную покорность судьбе. Камшат смирилась со своей такой жизнью и лишь робкая надежда, что все может измениться, если появится ребенок, придавали ей сил. Этот последний год перед войной был нелегким: они привыкали друг к другу, следуя старой житейской заповеди: раз сошлись – надо жить. И если бы не война, возможно, со временем все бы и наладилось, но началась война, которая сломала их робкие надежды, покорежила судьбы.

Тлеубая призвали в первые же дни войны. Салы куда только не ездила, к кому только не обращалась с просьбой, чтобы не забирали единственного сына. Жил в их селе уполномоченный НКВД Касым, приходившийся Салы дальним сватом (так уж устроено у казахов, все приходятся кем-то кому-то). К нему и обратилась бедная вдова за помощью сразу же, как только услышала страшную новость о начале войны.

-Апа, я не имею права, у меня приказ – собрать всех годных к службе, - устало отвечал ей Касым, повторявший эту фразу в эти первые дни всеобщей мобилизации в сотый, а может и в тысячный раз.

Камшат покорно собирала мужа. Не одни они такие, ведь у других похлестче – остаются женщины с малыми ребятишками. В сложившейся ситуации ее одновременно и удручала и успокаивала ее бездетность. «Вот вернется Тлеубай домой, тогда и будут у нас и дети и счастье», - успокаивала она себя, пряча за этими мыслями тревогу за мужа. Салы же, повидавшая и пережившая немало горя, теперь особенно сокрушалась бесплодности невестки. Но не может же судьба обойтись с ней так жестоко, лишив ее мужа, отобрав детей, а теперь и единственного сына. Она и мысли такой допускать не хотела, что прервется их род. Нет, не может такого быть, вернется ее Тлеубай. Вот с этими надеждами и провожала сына на фронт старая вдова, как и сотни и тысячи других женщин. Никто не мог предположить тогда, в июне сорок первого, что это страшное горе растянется на долгие, невыносимо долгие, бесконечные четыре года.

Тлеубай воевал недолго. Осенью сорок первого года, письма приходившие регулярно, вдруг перестали приходить. Наступило мрачное неведение. Салы и Камшат неустанно вглядывались в начало их улицы, не идет ли почтальон, а завидев его, замирали, робко лелея в сердце надежду хоть на какую-нибудь весточку, но почтальон проходил мимо. И лишь через два месяца пришла похоронка. Салы повыла, поголосила, но смирилась. А Камшат, казалось, и вовсе потеряла интерес к жизни. И раньше то необщительная и скупая на эмоции, она еще больше замкнулась в себе, избегая общества односельчан. Никто не смог бы и подумать, насколько сильное потрясение пережила Камшат, получив похоронку на мужа: рухнули ее надежды и мечты о счастливой жизни, семье, ребенке. Что ждало ее теперь? Лишь физически тяжелая работа в колхозе от рассвета до заката, вместо ушедших на войну мужчин, отвлекала и не позволяла этим тяжелым мыслям овладевать ею.  

 

Касым

 

Касым был уполномоченным НКВД по пригородному, примыкавшему к Алма-Ате, району. В его обязанности входило не только следить за порядком в районе, расследовать дела по хищениям колхозного имущества, но и вести работу по выявлению дезертиров и уклонистов от службы в Красной армии. Было ему на тот период двадцать восемь лет. Происходил он из простой бедняцкой семьи и если бы не произошедшие революционные изменения, перевернувшие обычный социальный уклад казахов, то батрачил бы он на баев, как и его отец. Но Касыму повезло, благодаря природной смекалке и дружбе с русскими сверстниками, попал он на курсы рабфака, по окончании которых был призван, учитывая его происхождение, в органы НКВД. Женился Касым рано, по настоянию родителей, на соседской босоногой девушке Ботагоз. Впрочем отношения между ними сложились хорошие: Ботагоз оказалась расторопной хозяйкой, да и характер имела покладистый, относилась к мужу с уважением и почтением. Родила Ботагоз Касыму двоих сыновей и дочь. В первые же дни войны, считая себя обязанным защищать Родину с оружием в руках, а не отсиживаться в тылу, он написал рапорт с просьбой отправить его на фронт. Но, учитывая малое число сотрудников НКВД, тем более дефицит национальных кадров, знающих специфику местного населения, ему было отказано.    

В подведомственном ему районе насчитывалось семнадцать сёл и более тридцати небольших отделений колхозов, раскинувшихся на значительном расстоянии друг от друга. С раннего утра и до поздней ночи не сходил Касым с лошади, объезжая вверенную ему территорию. Был он, по законам военного времени, и за милиционера и за прокурора и за судью. Случалось ему единолично, а иногда по согласованию с председателями сельсоветов, вершить судьбы людей. Имея от природы незлобливый характер, Касым старался относиться к людям и их проблемам не только по закону, но и по своим внутренним принципам и совести: прощал неразумных подростков и женщин, попадавшихся с ворованным зерном с полей. Понимал, что идут они на это, чтобы прокормить свои голодные семьи. Следуя внутренним убеждениям считал, что нельзя прощать дезертирство с фронта, равнозначного, по его мнению, предательству Родине. Немало проклятий и упреков выслушал он за неполные три года от матерей и жен, чьих сыновей и мужей, прячущихся от войны, вылавливал по погребам и сараям. В большинстве своем были это единственные сыновья в своих семьях, которых родители пытались спасти, чтобы не прерывался их род на земле. 

Однако в феврале сорок четвертого пришлось Касыму пересмотреть свои убеждения. По обыкновению, вернулся он поздно ночью домой из райцентра. Ботагоз еще не ложилась и была чем-то встревожена. При слабом свете керосиновой лампы она накрыла стол. Касым заметил, что жена чем-то озабочена, но не решается заговорить.  

- Эй, Ботагоз, что-то случилось? Детям нездоровиться? – спросил он, приступая к позднему ужину из пшенной похлебки.

- Нет, нет. Все хорошо. И дети не болеют, - ответила поспешно она.

- Ну, ты же меня хорошо знаешь. Я сразу чувствую, когда у тебя что-то не так. Говори, не бойся. Ругать не буду. Сегодня у меня хорошее настроение. Разговаривал в районе с руководством по телефону. Обещают дать мне сержанта за хорошую службу. А это не только уважение и почет, но и прибавка к жалованью. Вот как ценят твоего мужа, гордись! - и довольный своим словам, откинулся на подушку.

- Конечно, горжусь. Я день и ночь молю Всевышнего, чтобы он оберегал и защищал тебя. Ты наша опора и защита. Посмотри, в округе ни одного здорового мужика. Одни старики, да калеки, вернувшиеся с войны.

- А ты думаешь мне легко все это видеть?! Я же просился на фронт, да не отпускают меня. Наверное думают люди, что живу я здесь припеваючи, спрятался в тылу. А попробовали бы поработать здесь, взвыли бы. Эх, да что говорить! - произнес он в сердцах. – Ну, что стряслось? Говори.

- Касым, прошу тебя, не сердись и выслушай меня. Сегодня приходила моя мама. Она сообщила, что Салбай (младший брат Ботагоз), которого мы проводили вместе в армию в декабре прошлого года, сбежал из подготовительного пункта в Ташкенте перед отправкой на фронт.

- И где же этот предатель прячется? – не удержавшись, со злостью прокричал Касым.

- Прошу тебя, не кричи. Детей разбудишь. Ты же обещал не ругаться.

- Да, обещал. Но, как же я не буду ругаться, когда мой родной балдыз (шурин) оказался трусом и предателем. Ведь война уже идет к завершению. Мы победим. Это ясно для всех. И где он теперь?

- Отец спрятал его в подвале сарая у своего брата. Он думает, что там его искать не будут. Мама просила тебя, во имя наших детей, не сдавать его. Они обещают, что ни одна живая душа не узнает о нем. А когда закончится война, они сами его сдадут твоим сотрудникам. Пусть лучше он отсидит в лагерях двадцать лет, чем погибнет на войне. Ведь совсем молодой ещё, и девятнадцати нет. Я прошу тебя, Касым, во имя наших детей, не сдавай моего единокровного брата. Если ты это сделаешь, как мы будем жить дальше? Как ты будешь смотреть в глаза моих родителей? В глаза своих родственников? Умоляю тебя! - произнесла сквозь слезы Ботагоз.         

Болью в сердце отозвались слова жены, особенно ее напоминание о детях и родителях. Вспомнил он, как буквально месяц назад в соседнем ауле вырывал из рук матери сына, совсем мальчишку, призванного в армию и нежелающего покидать свою семью. До сих пор перед глазами изможденное лицо и растрепавшиеся на ветру непокрытые седые волосы, а в ушах ее проклятие: «Пусть Аллах заберет твоего сына, как ты забираешь моего на погибель!» Подумалось ему - «а чем лучше Салбай того мальчишки, которого силой отправили проливать кровь за родную землю? Чем лучше моя теща, той седовласой женщины? Ведь я не поддался на ее уговоры и плачь. Почему кто-то будет сидеть в подвале, и ждать благополучного конца войны, а кто-то отдавать свою единственную жизнь?» Бросив взгляд на тихо плачущую жену, не смеющую взглянуть ему в глаза, Касым встал из-за низкого круглого дастархана и прошел в комнату. Там под толстыми, набитыми овчинной шерстью одеялами, тихо сопели их дети. «А ведь она может их забрать и уйти к своим. Мои родители тоже не одобрят, если я родного брата жены отправлю своими руками в тюрьму, а может и на расстрел. И придется мне коротать жизнь в одиночку, презираемый всеми. Да что же это за работа такая! Что делать?» - тяжело задумался он.

Дождавшись, когда жена вошла в спальню, Касым, повернувшись к ней всем телом и пристально глядя в глаза, медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес:

- Слушай меня, Ботагоз. Слушай внимательно. Завтра пойдешь к своим и скажешь, что я не буду сдавать Салбая и даже буду предупреждать об облавах. Но ни одна живая душа, ты поняла?, ни одна живая душа не должна знать, где он. Если узнают, что я скрываю дезертира, а он есть враг по законам военного времени, то мне не поздоровиться. Отдадут под военный трибунал, а там только одно решение – расстрел.

При этих словах, Ботагоз, тихо плакавшая в платочек, бросилась в ноги мужа и обняв их, залепетала:

- Спасибо Касым. Я все поняла. Обещаю, что они все сделают как ты сказал. Ведь мои родители тоже любят тебя и не хотят зла нашему дому. 

 В последующие дни, как и предполагал Касым, сотрудники соседнего районного отделения НКВД, не привлекая его, провели несколько обысков и засад в домах родственников его жены. Не установив местонахождение дезертира, отбыли они в свой район.

Прошло около месяца. Касыма вызвали в городской отдел НКВД. При входе в здание его разоружили и спустили под конвоем в подвал, где провели в одну из камер. Там его продержали без объяснения причин трое суток. И только по истечении этих дней, вконец измотанного тревогой и неведением, вызвали на допрос к следователю, армянину маленького роста, плотного телосложения, с крупным горбатым носом и злым, колючим взглядом.

- Ну, что, Саинов, сразу признаешься или тебя нужно пытать? – начал допрос следователь.

- Не знаю в чем виноват, товарищ лейтенант, - ответил поспешно Касым. – Здесь, наверное, какая-то ошибка. Я ни разу не нарушал закон. Служу честно и верно трудовому народу и партии.

- Тамбовский волк тебе товарищ. Обращайся ко мне «гражданин следователь». Ты понял, вражина? – зло произнес офицер.

- Так точно, гражданин следователь. Но я не враг вам. Я не понимаю в чем я виноват.

- Значит, не знаешь, говоришь. Ну ну, сейчас узнаешь. Так вот, к нам поступил анонимный сигнал, что ты, вражина, скрываешь своего шурина-дезертира, сбежавшего перед отправкой на фронт. Пока ты сидел в подвале, мы провели обыск в доме твоих родственников и поймали его. Так вот он прямо говорит, что ты знал про него и способствовал тому, чтобы его не поймали наши сотрудники, проводившие ранее облаву. Пригрели тебя - вражину, а ты против советской власти козни плетешь.       

  - Никак нет, гражданин следователь, я не знал о нем. Если бы знал, то я бы сразу же доложился руководству. Он врет или специально наговаривает на меня. Посмотрите мое личное дело, там одни поощрения за хорошую работу. Я же сам выходец из бедной семьи. Я всем обязан советской власти. Как же я мог пойти против неё?!

- Ну, у меня и не такие заговаривали. Лучше сразу признайся.

- Мне не в чем признаваться. Прошу вас мне поверить.   

- Да ты этим только усугубляешь свою поганую жизнь. Признайся во всем, и мы облегчим твои страдания.

В течении последующих двух недель продолжались допросы и пытки – ему не давали спать, избивали. В конечном итоге Касым, устав, признался в предъявляемых обвинениях и был осужден военным трибуналом, решением которого был исключен из партии, разжалован из младших сержантов в рядовые и направлен на передовую, в штрафной батальон, чтобы кровью смыть совершенные деяния.

 

Алиевы

 

В декабре сорок четвертого в Аксай заехало с десяток грузовиков, из которых на холодную землю перед колхозным правлением под военным конвоем выгрузились мужчины, женщины и дети. В морозном воздухе сплошным гулом разлились рев и плачь детей, причитания женщин и крики солдат конвоя. Как выяснилось, это оказались семьи депортированных народов Кавказа, среди них были турки-месхетинцы и курды, признанные советской властью «неблагонадежными нациями».

Почти все жители села высыпали из своих домов посмотреть на происходящее. Прибывшие стояли, сбившись в кучки у своих узелков с вещами, бросая наполненные страхом взгляды на сельчан, словно затравленные долгим загоном звери.

Председатель колхоза, старый партиец Серикбол, переговорив со старшим из военного сопровождения, взошел на крыльцо правления и обратился с речью к сельчанам:

- Уважаемые жители села, братья и сестры! Решением партийного руководства к нам на расселение направлены жители Кавказа. Мы понимаем, что вам и так тяжело приходиться в эти дни, но все же, высказываю вам просьбу: принять у себя в доме по одной семье переселенцев. Мы уверены, да и вы слышите сводки с фронта, скоро война закончится нашей победой. И после установления мира и покоя, обещаю вам, что для новых наших жителей мы предоставим земли, где они смогут построить себе дома. А пока они поживут вместе с нами. Как говориться: в тесноте, да не в обиде. Прошу вас подойти к прибывшим и выбрать себе по одной семье. В последующем мы заполним списки для учета.

Салы ещё издали заприметила молодую женщину с грудным ребенком на руках, стоящую в окружении, возможно, матери и мужа, а также четверых малолетних детей, испуганно жмущихся к ногам старших. Ей стало жалко молодую мать, на долю которой пришлось столь суровое испытание. Не дожидаясь окончания речи председателя колхоза, вдова подошла к ним и спросила у пожилой женщины:

- Откуда вы? Мусульмане?

- С Кавказа, мы курды, мы мусульмане. Моя мама плохо говорит по-русски, - ответил за женщину молодой мужчина лет тридцати, с густыми усами и бородой.

- Никогда не слышала про такую нацию, - проронила Салы. – Ну, что же, пойдемте ко мне домой. Дети замерзнут, - и повернувшись в сторону председателя колхоза, вдова крикнула, -Эй, Серикбол, этих я заберу к себе.

Уже через полчаса площадь перед правлением была пуста. Жители села без принуждений и агитаций разобрали по своим домам несчастных переселенцев.

Дома, греясь у жарко натопленной печки и угощаясь крепко заваренным чаем, Надир, так звали парня - отца пятерых детей, рассказал свою историю:

- Мы по национальности курды, фамилия наша Алиевы, жили в Шарурском районе Нахичеванской АССР, всю жизнь работали на земле, имели скот, выращивали хлеб. Это моя мама - Зейнаб, моя жена - Гулистан и дети. Когда началась война, мои три брата ушли на фронт и там погибли, а я остался по здоровью. И вот двадцать дней назад нас, все село, не объясняя причины, под военным конвоем загрузили в товарные вагоны, где не было никаких условий. Было холодно, нас почти не кормили. Больные старики и дети умирали. Наш отец тоже умер, - в этом месте голос его задрожал, он тяжело вздохнул, а его мама Зейнаб горько заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Надир, справившись с волнением, продолжал:

-Мы не смогли его даже похоронить, просто сбросили с вагона. Да простит нас Аллах. Чтобы не пропало молоко у Гулистан, мы всю еду давали ей, сами мало кушали. И вот нас привезли в Алма-Аты. Со станции начали развозить по разным районам, и мы попали к вам.

С этого дня Алиевы стали частью семьи Салы и Камшат. Надир с женой обращались к Салы – апа, а к Камшат – мама. А почему именно мама, они не объясняли. Пройдет много десятков лет, но до самой смерти этих двух женщин Алиевы, пустившие корни на чужой им казахской земле, пронесли любовь и уважение к ним, деля радость и горе.

С наступлением мало-мальски теплых дней, сарай в котором содержались корова и куры, был замазан снаружи и внутри, замешанной на глине соломой и переделан в жилую комнату с печкой посередине. И даже было отпраздновано новоселье, с приготовлением национального курдского блюда – режде, жаренной в казане высушенной лапши из пшеничной муки.

 

Возвращение

 

Зима на сорок пятый, последний военный год выдалась суровой, необычной для этих краев. Долго не отпускали морозы. А теперь, с наступлением даже не самого потепления, а так – отступили холода, люди, словно устав от долгой тьмы и суровости зимы, воспряли, скинули оцепенение, завошкались, задвигались, спеша выполнить, отложенные до наступления весны дела.

Еще в прошлом году Касым уходил на войну, теперь вернулся, вернулся один. Судьба, сделав отчаянный поворот, бросив в жерло смерти, вернула его на родную землю. По иронии, словно неведомые силы наверху верховодили и повелевали их судьбами, первая кого он встретил, вступив на землю родного села, была Салы.

Вдова вышла из дома с лопатой в руке, проложить тропинку со двора по свежевыпавшему снегу. Завидев одинокую фигуру солдата, прихрамывая идущего по пустой улице, стояла тревожно вглядываясь. Ведь у каждой женщины, потерявшей мужа, сына или брата, неугасаемо теплилась надежда на чудо возвращения родного человека вопреки всему.

-Касым! – Салы ахнула, слегка отпрянув, но лишь на мгновение. В следующую секунду она уже крепко сжимала его в своих объятиях.

-Вернулся, айналайн! Хвала Всевышнему! Я каждый день молилась за тебя.

-Вернулся, апа. После ранения думал, из госпиталя отправят в часть, но врачи сказали, что я уже не могу служить. Да и война скоро закончится. И вот вернулся домой. Рахмет, апа, за ваши молитвы.

- Ты не забыл свое обещание, Касым? Смотри, держи слово. Я буду ждать, - с этими словами Салы отпустила его.

При воспоминании о тех днях даже сейчас в нем живо и ярко всплывали чувства, которые он испытывал. Была в нем оглушенность и неспособность осознать произошедшее, чему в немалой степени способствовали обида и озлобленность. Помнит он растерянное лицо жены, обнимавшей троих детей, боявшейся даже расплакаться, настолько подкосили ее события последних двух недель. Помнит строгое лицо Салы, приехавшей вместе с Ботагоз на вокзал и благословившей его на благополучное возвращение, помнит данное ей обещание.

-Касым, я буду каждый день молить Аллаха о скором и благополучном твоем возвращении. Я знаю, ты вернешься целым и невредимым, но дай мне слово, что отдашь мне своего сына, который родится у тебя после войны, ведь у вас с Ботагоз будет еще много детей, - пытливо заглядывая ему в лицо, говорила Салы. –Обещаешь? Поклянись!

-Обещаю, даю слово, апа. Если я вернусь домой живым, клянусь, я сдержу свое слово.

Шло время, природа пробуждалась после долгой суровой зимы. Стало окончательно понятно, что война скоро закончится. Люди устали. Устали от горя и нужды, устали от страха и ожидания.

Касыма решением райисполкома отправили в дальний предгорный колхоз «Кызыл Аскер», где особо остро не хватало мужских рук, назначив на должность бригадира животноводов. Свой дом, который он когда-то построил с отцом и братьями, Касым оставил родственнику, наказав беречь его как собственный. Они с Ботагоз попрощались с соседями, собрали нехитрые пожитки, загрузив их вместе с детьми в кузов, предоставленного колхозом грузовика ГАЗ-полуторка. На прощание старая вдова крепко обхватила натруженными руками Касыма и горячо прошептала в ухо:

- Помни свою клятву перед Аллахом. Я буду молиться за тебя и ждать.      

Отгремели салюты и залпы празднования долгожданной Победы. Немногие мужчины, ушедшие с Аксая, вернулись домой с полей сражений. Не хватало рук, женщины выполняли в поле тяжелую мужскую работу. Камшат по прежнему гнула спину от рассвета до заката: посевная, сенокос, уборка. Живя без малейшего просвета радости, видя вечный немой укор в глазах свекрови, Камшат находила успокоение в религии, аккуратно совершая ежедневно пять раз намаз. Вера, казалось, помогала ей находить силы для выполнения тяжелой монотонной работы. Жизнь двух одиноких женщин проходила серо и безрадостно. Если старая Салы еще выходила куда-то, откликаясь на приглашения сельчан, то Камшат была лишена и этих развлечении. Будучи неразговорчивой и на работе, предпочитала держаться в стороне от словоохотливых сельчанок. Да и дома лишь при необходимости отвечала и говорила со свекровью, чаще ограничиваясь только односложными ответами.

Как то в конце зимы Салы повстречала своего дальнего родственника, приехавшего по делам в их правление колхоза. Разговорившись, в числе прочих новостей поведал он ей, что у Касыма родился сын в ноябре, а Ботагоз снова беременна. Если бы сородич Салы был повнимательней, то наверняка отметил бы как мгновенно преобразилась она, услышав новость. Глаза Салы загорелись, на скулах проступил румянец. Продолжая поддерживать беседу, вдова обратилась к родственнику:

-Бакытжан, передай обязательно Касыму, что я не забыла данного им слова, и жду, когда он исполнит свое обещание. Передай обязательно, не забудь.

Не только Камшат, но и односельчане, те кто хорошо знал старую вдову, заметили произошедшую в ней перемену: старуха словно помолодела, ожила, в глазах появился блеск, расправились плечи, казалось, что знает она какую-то тайну и живет в ожидании чего-то. Все чаще Салы стала интересоваться, не собирается ли кто из сельчан по делам в Кызыл Аскер, а если такие находились, то старая вдова давала наказ разыскать Касыма и напомнить ему о данном обещании.

Прошла зима, затем, повинуясь законам природы весна, снова наступило лето. Салы находилась в каком-то возбуждении и нетерпении. Камшат приглядываясь к свекрови недоумевала: «уж не скрывает ли чего она? Может Тлеубай жив?» - закралась в душу робкая надежда.  

 

Ботагоз

 

Ботагоз краем передника оттерла пот со лба. Надо поторапливаться, скоро Касым вернется с работы, а у нее еще ужин не готов. Дочка разболелась, капризничала, не желая слазить с рук. Да и Медет, родившийся после войны сын, проказничал, норовя ущипнуть сестренку, не давая той заснуть. Все-таки тяжело рожать одного за другим без перерыва. Со старшими было полегче, они родились с двухгодичным интервалом. А эти, младшие, родившиеся после возвращения Касыма с фронта, требовали внимания и заботы, были еще совсем крохами. Но Ботагоз испытывала радость, глядя на своих младших детей, ведь их могло и не быть. Сколько раз, глядя бессонными ночами в темноту, молила она всевышнего о благополучном возвращении Касыма, прося не забирать у них с детьми кормильца и защитника. Молясь, давала она клятву Всевышнему, что если только вернется Касым домой, будет она ему послушной и верной женой, будет исполнять все его прихоти и желания. И Аллах не оставил ее, услышал ее молитвы.

Послышался скрип калитки, вернулся Касым. Ботагоз наскоро вымыла руки и вытерев их передником, заспешила навстречу мужу.

-Устал? Мой руки, я детей позову ужинать, - заглядывая Касыму в глаза, негромко произнесла она.

-Подожди, Ботагоз. Разговор есть, - остановил жестом ее муж. – Присядь. Помнишь нашу соседку, вдову Салы? – избегая смотреть ей в глаза, спросил он.

-Да, конечно помню, - кивнула Ботагоз.

-Помнишь, что живет она со своей снохой, бездетной Камшат, а единственный сын ее погиб на фронте еще в сорок первом? – продолжал он, старательно избегая ее взгляда.

-Помню. А к чему ты все это? – удивленно спросила Ботагоз.

- Перед отправкой на фронт, когда ты приехала с Салы на вокзал, она прощаясь, сказала, что будет молиться за меня каждый день, чтобы я вернулся живой, - наконец взглянув коротко ей в лицо, продолжил Касым. - Я дал старой Салы слово, что если вернусь живой и невредимый, отдам ей своего родившегося сына. Так вот я вернулся, и Медет родился. Ты должна отвезти его Салы, - снова, боясь посмотреть ей в глаза, быстро завершил он.

-Ты в своем уме, Касым?! – удивленно вскинув брови, спросила Ботагоз. -Я не ослышалась? Ты хочешь отдать нашего ребенка чужим людям?!

-Да, ты все правильно поняла, Ботагоз. Салы мне не чужая. Ты забыла? Она моя родственница. У них с Камшат никого нет. Они будут заботиться о Медете как о родном. Не спорь с мужем, Ботагоз, ни к чему! Я дал слово и я его сдержу, - прямо глядя ей в глаза, твердо произнес он.

Не найдя что ответить мужу, боясь его гнева, Ботагоз не стала возражать, а проворно накрыла на стол, позвав старших детей. Уже поздно вечером, убравшись на кухне, уложив детей, вспомнила она их с мужем разговор. И теперь, кормя грудью месячную дочь и глядя на спящего рядом годовалого Медета, она со всей отчетливость осознала суть сказанного Касымом. «Да ведь он не отступит. Раз сказал «отдай», значит надо отдать». Слезы покатились по щекам, в груди защемило. Малышка недовольно захныкала, выпустив сосок из распахнутого ротика. Ботагоз переложила девочку к другой груди и тревожно задумалась. «Надо потянуть время, а там может Салы успокоится». Ранее, живя в Аксае по соседству с вдовой и ее молчаливой снохой, Ботагоз не приходилось задумываться о том, какие они. Теперь в ее памяти начали всплывать мельчайшие детали из жизни соседок.

К великому облегчению Ботагоз, в последующие недели после памятного разговора, Касым был занят по работе и больше не возвращался к нему. В конце марта с приходом весенней оттепели началась эпидемия гриппа. Сначала заболел сам Касым, свалившись в буквальном смысле с высокой температурой на целых десять дней. Только он пошел на поправку, затемпературили старшие сыновья, а затем и сама Ботагоз слегла, сотрясаясь от сильнейшего озноба. Хорошо хоть старшая дочка подросла, все заботы об их большой семье легли на ее плечи. Боясь заразить младших, Ботагоз старалась не подходить к ним. Пришлось даже отнимать от груди маленькую дочку, благо у соседей была корова и Касым договорился брать у них молоко для нее. Дней через пять Ботагоз стало легче, испытывая легкое головокружение от слабости, она вышла в большую комнату, служившую и гостиной и детской. Навстречу выбежал Медет и потянулся к ней на руки. Ботагоз подняла сына, понюхала и прижала к себе, поняв насколько сильно соскучилась она по детям за дни болезни. Тревожная мысль тенью промелькнула в ее голове, но подбежавшие вслед за Медетом дети, отвлекли ее от неприятных мыслей.

Односельчане по старой памяти частенько еще обращались к Касыму за помощью. И хотя реально он им помочь не мог, так как не являлся как раньше представителем власти, все же старался дать дельный совет. Бывало за советом приезжали издалека, даже из других колхозов. Вот и сегодня, несмотря на горячую пору – уборка была в самом разгаре, приехал бывший односельчанин. Рассказав о сложной ситуации, в которой оказался, и выслушав совет Касыма, он горячо поблагодарил его.

-Да, Касым, чуть не забыл. Салы просила передать тебе, что ждет когда ты выполнишь данное ей обещание. Сказала негоже такому джигиту забывать о данном слове. Сказала «если пощадила война, то Аллах покарает за нарушение клятвы». Касым, о чем это она?

Касым молчал, лишь было заметно как заходили желваки и недобро блеснули глаза. Наспех попрощавшись, пошел домой.

- Бота, ты когда отвезешь Медета Салы? – с порога накинулся он на жену. –Я тебе когда велел! Ты почему тянешь?

Муж называл ее неполным именем лишь в минуты сильного волнения и наедине в моменты нежности. Ботагоз, не ожидавшая такого поворота событий, растерялась.

-Касым, опомнись. Как можно отдать собственное дитя в чужие руки?!

-Я сказал тебе, что Салы мне не чужая, – переходя на крик, отвечал ей Касым. – Я слово дал! Если бы не ее молитвы, возможно меня бы сейчас здесь не было, да и детей этих тоже бы не было! Все, Ботагоз! Завтра же отвези Медета в Аксай! И попробуй только ослушаться меня в этот раз! – зло сказал он и вышел громко хлопнув дверью.

Ботагоз застыла, не смея заплакать, настолько потрясли ее слова мужа. «Как он может?! Ведь это наша кровиночка! Ведь тогда, мы были в таком положении, все что угодно можно пообещать. А Салы? Как же она так может?! Она ведь сама потеряла единственного сына, как же она может забрать нашего?!» Ботагоз отчетливо вспомнились тот страх и отчаяние, когда кто-то написал донос на Касыма, что прячет он родственника-дезертира. Вспомнила какое облегчение испытала, узнав, что мужа не расстреляют, а отправят на фронт. Как молила Всевышнего уберечь ее Касыма от фашистских пуль. «Хвала Всевышнему, мой Касым вернулся. Но неужели за это надо заплатить такую цену?! Отдать собственного ребенка! Нет! В самом деле, не покарает же нас за это Аллах. Не отдам!» Испытывая страх перед гневом мужа, Ботагоз все же настроилась дать ему отпор и настоять на своем, в глубине души надеясь, что Касым пошумит, пошумит, да забудет.

На следующее утро, проводив мужа на работу, Ботагоз занялась привычными домашними делами. Так за хлопотами и не заметила, как наступил вечер. Дожидаясь возвращения мужа, выглянула в окно. По дороге, шатаясь, нетвердой походкой шел Касым. Ботагоз даже обрадовалась: обычно Касым как выпьет становится добрым и нежным. Вот и можно будет воспользоваться этим сегодня и уговорить мужа забыть об обещании данным Салы. Дети, старшие и младшие, играли во дворе. Дни несмотря на середину октября, стояли теплые, солнечные. Природа, словно помогая сельчанам убрать урожай, не мешала проливными дождями и холодами.

Дверь резко растворилась, ударившись о стену и осыпая известь. В дом вошел Касым, в руках у него была плетка. Глаза его были злыми, налились кровью. Поравнявшись с женой, он вдруг резко замахнулся и ударил ее со всей силой. Боль прожгла Ботагоз плечо и руку, но сильнее всего ее поразила злоба, с которой Касым наступал на нее. Она даже вскрикнуть не могла. Удары плетки настигали ее снова и снова. Касым грозно шел на Ботагоз, не давая возможности увернуться.

-Ты почему ослушалась меня?! Я сказал отвезти ребенка! Если бы не ты и твои родственники! – злоба, казалось душила его. – Это из-за них меня из органов выгнали! Из-за них я в штрафбат попал! Из-за них меня исключили из партии! Из-за них меня ранили, я мог умереть! Я перед Аллахом поклялся, что отдам ребенка! Слово дал! – удары все сыпались на Ботагоз. Но не это сейчас пугало и волновало ее, а то с каким остервенением говорил ее муж, слова болью отдавались в сердце. – Завтра же Медет должен быть там! Ты поняла? – он больно схватил за подбородок, близко нагнувшись, заглянул в глаза, затем с силой оттолкнул ее словно безвольную куклу.

Ботагоз лишь кивала головой, не в силах произнести и слово. Впервые она видела таким Касыма. Тело ныло от ударов, но еще больнее было на душе. Ополоснув лицо холодной водой, позвала старшую дочь и попросила покормить всех ужином, а сама, сославшись на недомогание, спряталась в комнате у детей, опасаясь оставаться ночью в одной спальне с разгневанным мужем. Всю ночь, не сомкнув глаз ни на минуту, проплакала Ботагоз в комнате детей. А утром чуть забрезжил рассвет, одела спящего еще крепким сном Медета и вышла из дома. Подойдя к колхозной конторе, от которой обычно отправлялся раз в день автобус в город, Ботагоз с облегчением увидела ожидающий пассажиров старый ЗИС. Забравшись внутрь и забившись в самый угол со своей ношей – все еще сладко спящим сыном, Ботагоз замерла в ожидании отправки. Потихоньку автобус наполнялся пассажирами: кто-то ехал по делам в город, (благо Алма-Ата была близко) кто-то ехал навестить родню, но большинство ездили в город, чтобы продать на рынке: кто молоко и творог, кто нехитрые дары огорода – картошку, свеклу, тыкву. Автобус наконец тронулся. Ботагоз была словно в забытьи. Тело ныло и саднило, но она не чувствовала ни боли, ни утреннего осеннего холода. Очнулась, когда автобус остановился на обочине дороги у большого колхозного поля, засаженного кукурузой. Это был Аксай. Сельчане, желая срезать путь, проложили тропинку от дороги к колхозу прямо посередине поля. Вот по этой тропинке, торопясь, шла Ботагоз. Дорогу к дому старой вдовы она нашла быстро, ведь они столько лет были соседями. Да и за эти два-три послевоенных года практически ничего не изменилось. Навстречу ей попались пару прохожих, но Ботагоз не вглядывалась в их лица, стараясь проскочить побыстрее. Практически добежав до дома Салы, она в нерешительности остановилась. Посмотрела на сына, которого до сих пор прижимала к себе. Мальчик вот вот должен был проснуться. Пройдя в калитку, Ботагоз бережно положила сына на крыльцо и резко развернувшись, побежала обратно. Добежав до кукурузного поля, она не разбирая дороги, побрела в самую его глубь. Созревшие початки больно били по лицу, груди и ногам. Не в силах больше сдерживаться, Ботагоз рухнула навзничь и отчаянно зарыдала. Долго еще разносилось гулкое эхо ее рыданий над кукурузным полем.

 

Медет

 

Салы неспешно пила чай. Обычно, проснувшись после ухода снохи на работу, она еще некоторое время лежала в постели, передумывая свои невеселые думы. Так и сегодня, поднявшись и заправив постель, сидела за столом, невидящим взором глядя на давно остывший чай. Мысли ее были далеко. Она вспомнила себя молодой: вот она протягивает мужу их первенца, они счастливы. Вот маленький Тлеубай неуклюже делает первые шаги, смешно переставляя ноги, протягивает к ней свои пухлые ручки, но не удержавшись, падает, плачет. Она бросается к нему, успокаивает, утешает, но он не перестает плакать. Салы так явственно увидела картины далекого прошлого, что ей показалось, что она и правда слышит детский плач. Старая вдова встряхнула головой, отгоняя видения, но плачь не прекратился. Она прислушалась, плач и в самом деле раздавался за дверью их дома. «О Аллах! Касым сдержал свое слово! Он здесь!» Старуха вскочила и опрометью бросилась к двери, настежь распахнув ее. На крыльце сидел маленький мальчик и безутешно плакал. Салы схватила ребенка в охапку, занесла в дом. Заметалась, не зная, что предпринять, потом, словно опомнившись, присела, усадив мальчика на колени, счастливо улыбаясь, посмотрела на все еще плачущего ребенка, затем прижала его к себе. «Хвала Всевышнему! Касым, счастья вам с Ботагоз, пусть благополучие никогда не покинет ваш дом». Затем Салы встала, умыла лицо ребенка и уговаривая и утешая его, накормила кашей, оставшейся от завтрака, напоила молоком. Мальчик, насытившись и согревшись, мгновенно уснул. Салы уложила его на широкую кровать Камшат, убедившись, что ребенок крепко спит, вышла из дому, тихо притворив дверь. Глаза ее сияли, она улыбалась. Подбежав к дверям соседей, нетерпеливо затарабанила. Их сосед, однорукий татарин Хафиз, (руку он потерял под Севастополем) несмотря на свое увечье, был рачительным хозяином, держал с десяток овец. Открыв дверь, Хафиз только было собрался поинтересоваться такой нетерпеливости Салы, как она сама опередила его, огорошив новостью:

-Камшат родила сына. Хафиз, зарежь барана и разделай его. Деньги отдам позже. А вечером приходите к нам в гости.

Буквально выпалив все это, сияющая Салы развернулась и побежала дальше. Хафиз в недоумении так и остался стоять в проеме открытой двери. Старая вдова, обежав всех ближайших соседей, запыхавшись, вернулась к своему дому. Заглянула к Алиевым, но там оказалась только старая Зейнаб, сидевшая на топчане, служившим одновременно и кроватью и кухонным столом.

- Эй, Зейнаб, у нас радость. Камшат сына родила. Где все твои?

- Ой, Салы апа, хвала Аллаху! Долгих ему лет! А мои все на работу ушли в поле, и младшие вместе пошли.

- Тогда давай, зря не сиди, приходи ко мне, поможешь хлеб печь, - проговорив быстро, выбежала Салы из мазанки.

Высмотрев Мишу, соседского сына, велела ему бежать в поле, и срочно позвать Камшат, которая вместе с другими женщинами, работавшими в колхозе, копала сахарную свеклу (в тяжелые послевоенные годы не хватало техники).

Соседский мальчик Мишка, прибежав на поле, громко позвал Камшат, передав что велела старая Салы. Утирая платком пот, она быстрым шагом пошла к дому, недоумевая. «Может плохо ей? Приболела?» - тревожно думала она, прибавляя и все ускоряя шаг. Войдя в дом, Камшат увидела улыбающуюся Салы, та замешивала тесто. А рядом сидела Зейнаб.

-Апа, что случилось? – с еще большим недоумением глядя на свекровь, спросила она.

-Камшат, сын у нас теперь есть. Хвала Всевышнему! Хафиз барана зарежет, я соседей пригласила. Сходи к мулле Сеиту и позови на вечер, прочесть молитву в честь новорожденного.

Камшат, застыв смотрела на свекровь. «Уж не тронулась ли умом? Какой сын?! Что с ней?». Видя, что сноха стоит в замешательстве, старая вдова, слегка подтолкнув Камшат, подвела к кровати, указывая рукой.

-Вот наш сын! Теперь мы будем жить вместе. Все будет хорошо! – Камшат с удивлением смотрела на маленького спящего ребенка. «Откуда она его взяла? Чей это ребенок?» Видя, что сноха никак не придет в себя, Салы с досадой проговорила, повысив голос:

-Ну что ты встала, как вкопанная?! Это НАШ сын! Не понимаешь?! Я не хочу остаток жизни так и провести с тобой, похоронив себя заживо. Ты слышишь меня? Шевелись! Еще надо хлеба напечь, вечером придут гости.

Ребенок от громких звуков зашевелился, открыл глаза, с минуту разглядывал стены, потолок, а осмотревшись, вдруг громко заплакал. Салы бросилась успокаивать мальчика, Камшат же поспешила покинуть дом. Выбежав на улицу, она быстрым шагом направилась к дому муллы, но пройдя метров пятьдесят остановилась. Потрясенная появлением ребенка, она все никак не могла привести мысли в порядок. Навстречу ей, шла Нина Николаевна Глушко, учитель их аульской школы.

-Поздравляю вас, Камшат! Искренне рада за вас и вашу маму, - широко улыбаясь, произнесла она.

Все новости в колхозе распространяются быстро, и хорошие и плохие. Камшат, смутившись, поблагодарила, поспешив побыстрее разойтись с доброжелательной аульчанкой. Она не знала, как относиться к появлению малыша, не знала рада она или нет, не знала какие чувства должна испытывать. Сердце ее молчало, а мысли роились словно осы в потревоженном улее.

Сбивчиво, смущаясь и запинаясь, объяснила Камшат мулле причину приглашения. Уже подходя к дому, услышала она детский плач. Войдя, увидела, что Салы безуспешно пытается успокоить плачущего ребенка. С облегчением увидев, входящую сноху, Салы произнесла:

-Успокой ребенка, Камшат. Поиграй с ним. Надо чтоб он привык к нам. Я займусь хлебом, а ты иди, попроси у Кати вещи ее детей для Бекежана, - видя непонимание в глазах снохи, пояснила: -Так будут звать нашего сына.

Камшат взяла мальчика на руки, отчего он заплакал еще громче. Вышла с ним во двор. Держа его на руках, она почувствовала давно забытый детский запах, исходящий от него. Так пахли ее братишки и сестренки, когда она нянчила их, помогая матери. Воровато озираясь, она понюхала голову ребенка, затем щечки, шею, тихо вдыхая аромат, Это такое простое, на первый взгляд, действие помогло пробудится в ее душе давно забытому чувству нежности, словно невидимые ниточки, соединившие ее с этим чужим мальчиком. Нет, это не был материнский инстинкт, но чувства, давно похороненные и замурованные ею после гибели Тлеубая, неожиданно всколыхнули ее душу. С удивлением прислушиваясь к себе, своим ощущениям, Камшат внимательно рассматривала наконец-то притихшего мальчика. «Сын», словно пробуя на вкус неведомое ранее слово, произносила она про себя.

Вечером дом старой вдовы наполнился гостями. Первыми поздравить старую Салы зашли соседи, живущие напротив. Паша Тихонов, был одногодком Тлеубая. Салы знала еще его отца - одного из первых переселенцев – казаков. Паша прошел всю войну, а теперь работал водителем грузовика. Вместе с ним пришла его жена Катя, полненькая и улыбчивая. Было у них два сына: восьмилетний Миша, (бегавший в поле звать Камшат), и почти ровесник Бекежана, трехлетний Витя, одежду которого просила Салы. Придя в гости, сделали они щедрый подарок, принесли для Бекежана курточку и штанишки. Вслед за Тихоновыми подоспели соседи, живущие слева: однорукий татарин Хафиз и Асия. Демобилизованный по ранению Хафиз, вскоре после возвращения с фронта похоронил свою жену, оставившую ему годовалого сына Нурмагомеда. Погоревав, женился через год на Асие, шустрой и хозяйственной татарке. Асия, Камшат и Катя работали вместе в колхозе, но дружбу не водили. Увидев оживление в доме соседки, заскочил узнать в чем дело Ералы, живущий по соседству справа от старой вдовы. Он один из немногих, кто не был на войне, имел уже взрослых детей, хотя супруга его Батима была лет на десять моложе. Услышав новость, сбегал домой за Батимой и подарками.

Пришли поздравить Салы и парторг колхоза Камысбай, вернувшийся с войны без одного глаза, и его шумная и говорливая жена Жансулу, которую недолюбливали за вредный характер и за то, что благодаря должности мужа, не проработала ни единого дня, хотя и числилась в колхозе учетчицей (так бабы поговаривали). Вместе с ними пришла мама Камысбая – Салиха, ровесница Салы. Еще одна их ровесница – Батеш и ее дочь Нурбиби, потерявшие в войну сына и мужа, разделили радость Камшат и вдовы. Ни одно событие не обходилось без присутствия аксайского аксакала Жапара и его супруги Анипы, лишившихся сразу троих сыновей. К слову, их единственная дочь Маржан, овдовела, получив похоронку на мужа в первые же дни войны. Школьный учитель Камшыбай, завершивший войну в Берлине, его супруга Нурипа и мама Кулян, принесли в подарок отрез сатина, что по тем послевоенным временам было небывалой роскошью.

Шумно переговариваясь, гости сели за щедрый дастархан. Весь день Зейнаб и ее домочадцы, прибежавшие с поля, услышав радостную весть, старались, стряпали нехитрое угощение. Алиевы искренне считали Салы и Камшат своими родными, в благодарность за предоставленный кров.

Салы, оглядев всех, произнесла:

-Дорогие соседи, наверное нет ни одной семьи, не пострадавшей от войны. Все вы знаете, что мой сын Тлеубай погиб, защищая нашу Родину от фашистов. Остались мы с Камшат одни. Но Всевышний не оставил нас. Аллах дал нам сына.

Присутствующие одобрительно закивали, женщины украдкой утирали слезы. Война принесла немало бед, но это сплотило людей, научив их радоваться чужому счастью и сопереживать горю соседей.

Пришедший мулла Сеит, совершил обряд – ат кою (наречение). Гости произносили свои пожелания, искренне разделяя радость двух одиноких женщин.

Камшат не садилась за стол, успокаивая безутешного Бекежана. Хорошо хоть, вернувшиеся с поля дети Алиевых, работавшие там наравне со взрослыми, поиграли с ним, отвлекая и развлекая его, пока Камшат была занята уборкой дома перед приходом гостей. Но теперь, видя незнакомые лица, малыш горько и громко плакал, крепко вцепившись в платье Камшат. Ей было жалко его. Лишь, когда мулла громко прокричал ему на ухо его новое имя, удивленно затих, широко открыв глаза и ротик, тем самым вызывая умиление присутствующих женщин.

 

Бекежан

 

Шло время, Бекежан рос. У Салы, помолодевшей и счастливой, казалось, с появлением Бекежана открылось второе дыхание. Она неутомимо ходила за ним по дому и гуляла с ним на улице, пока Камшат была на работе. Придя с работы, Камшат быстро покормив всех ужином, готовила еду на следующий день, затем купала ребенка. Именно так думала она о Бекежане: «ребенок». Она не могла думать о нем как о сыне. Кормя его, купая, гуляя с ним и даже укачивая его, Камшат не чувствовала ничего кроме чувства заботы о малыше. Скорее он был для нее как братишка. Она много думала об этом долгими ночами, глядя на спящего рядом Бекежана, но никакой трепетности в душе не испытывала, как ни старалась. «Может это оттого, что я так и осталась старой девой, толком не успев побыть и женой?» - терзала она себя.

Зато старая Салы всей душой прикипела к малышу, отдавая всю нерастраченную любовь и направляя все силы на его воспитание. Впрочем, будучи строгой и требовательной, старая вдова не баловала мальчика, приучая с измальства к труду. Уже в пять лет Бекежан с маленькой тяпкой, изготовленной по заказу у местного кузнеца Файзуллы, вместе с Салы полол огород. Позже она, чуть подросшему мальчику, показывала, как нужно обращаться с серпом и косой, обучая азам заготовки сена для коровы на зиму. Также у кузнеца был заказан маленький топорик, которым было нарублено немало хвороста. А когда Бекежан пошел в школу, то Салы, сама будучи неграмотной, с неистовым интересом вникала во все детали обучения, въедливо интересуясь его оценками по школьным предметам. В случаях плохой успеваемости, непременно наказывала Бекежана, даже телесно, используя для этого гибкие стебли плакучей ивы, что росла во дворе.

Были у Бекежана обязанности по дому: заготовка дров на зиму, сена для коровы-кормилицы, уборка сарая и двора. Камшат жалела его, разрешая после уроков поиграть, но старая Салы при всей любви, не баловала. После занятий Бекежан вместе с соседским Нурмагомедом, которого недолюбливала мачеха Асия, отделяя от двух родных своих детей, носил воду и дрова. Воду мальчишкам приходилось таскать с родника, что находился на краю села.

Однажды, возвращаясь домой с наполненными ведрами, Нурмагомед остановился на середине пути и заплакал горькими слезами, причитая:

- Сколько можно так над нами издеваться?! Бекежан, с маленьких лет мы носим эти тяжелые ведра, ведь мы так никогда не вырастем. Будем потом всю жизнь коротышками, а все будут над нами смеяться. Если бы жива была моя родная мама, а у тебя был бы отец, то не позволили бы они так измываться над нами, - и со всей накопившейся злостью стал пинать ведра, расплескивая воду.

Бекежан обнял своего лучшего друга и тоже заплакал, вспоминая тяжелую руку Салы. Просидев с полчаса в тени раскидистого карагача и, поделившись друг с другом накопившимися обидами на несправедливость судьбы, побрели они обратно к роднику: ведь нельзя вернуться домой с пустыми ведрами.

Бекежан впрочем учился прилежно, и вполне успешно закончил начальные классы. К великой его радости в качестве поощрения был приобретен, на зависть соседским ребятам, двухколесный велосипед. Теперь они с Нурмагомедом были самыми счастливыми мальчишками. Неутомимо катались они до самой темноты. Да и возить воду и дрова теперь стало намного легче и веселей.

С этого велосипеда и началось увлечение Бекежана техникой. Он мог часами возиться с ним, до винтиков разбирая своего двухколесного коня, выясняя как тот устроен, а затем вновь собрать, привнося при этом некоторые изменения в его конструкцию. 

Заметив это увлечение внука, Салы настояла на том, чтобы Бекежан, после окончания восьмилетки, поступил в городе в ремесленное училище на специальность механизатора широкого профиля.

- Езжай сынок, поступай в училище, будет у тебя профессия. Всегда на хлеб заработаешь. А если закончишь с хорошими оценками, то можно и дальше учиться на инженера. Ты ни о чем не думай, учись только хорошо. Мы с твоей мамой Камшат сами справимся и даже будем тебе помогать. Да и говорят там стипендию платят неплохую.

Так началась новая, городская жизнь Бекежана в общежитии ремесленного училища. Была первая любовь к одногрупнице, были первые посиделки с дешевым вином, песни под гитару. А еще выезды на картошку и турпоходы. Незаметно пролетели два года. Лишь на каникулах приезжал домой, чтобы помочь накосить сено, выкопать урожай с огорода.

Завершив первый курс училища с хорошими оценками, Бекежан приехал домой на летние каникулы. И сразу же отправился на сенокос. Нужно было успеть накосить и заготовить на зиму сена для коровы-кормилицы и для приплода - двух телят. С утра и до позднего вечера неутомимо косил он взошедшее разнотравье на наделе, выделенном колхозом их семье, у берега речки Аксай. Вечерами приходил к нему на подмогу верный друг Нурмагомед, работавший после окончания восьмилетки помощником каменщика в строительной бригаде колхоза. О многом беседовали старые друзья. Бекежана волновало, что Нурмагомед, имея способности и тягу к знаниям, не продолжил учебу дальше, а пошел в рабочие.

- Ну почему ты ушел из школы? С твоими способностями можно было учиться дальше и закончить десятый класс, а потом поступать в институт, - сокрушался искренне Бекежан.

- Да какой институт, Бекежан? И так моя мачеха мне все уши прожужжала, что я дармоед. Каждый день куском хлеба попрекала. Вот и пришлось идти работать, лишь бы не слушать ее. Скоро получу квалификацию каменщика. Знаешь, как много они зарабатывают! Буду сам себе хозяин и уйду от них. Дом себе построю, - мечтательно говорил Нурмагомед.

-  Эх, и что Асия все не успокоится? Да брат, ну и стерва же она! Почему отец не заступается за тебя? – недоумевал Бекежан.

- Да ты же знаешь его здоровье, сам еле ходит. Целый день с баранами проводит, лишь бы не слышать свою говорливую жёнушку. Лишь сокрушается и говорит иногда, жалея меня, что зря привел в дом Асию. Но, что делать, такова его ноша. А я уже устал от нее и всего этого. Скорее бы уж выйти на самостоятельную работу.

- А давай я поговорю с ней, пусть отпустит тебя к нам в училище. У нас знаешь как хорошо, комнату в общаге дадут, да и стипендию платят, - уговаривал друга Бекежан.

- Да нет, ты что?! Да она удавится. Не согласится она, а без этого мне документы не справить.

- Да ладно, попытка - не пытка, как говориться.

На следующий день, рано утром, выходя из дому, Бекежан увидел Асию, вышедшую отогнать в стадо корову.

- Здравствуйте, Асия апай! Как ваше здоровье? – поздоровался он с соседкой.

- Рахмет, все хорошо. А ты на каникулы приехал? Молодец! Помогаешь своим. А дармоед Нурмагомед все хочет сбежать из дома. Никакого толка от него.

- Асия апай, может вы отпустите его к нам в училище? Будет учиться и получать стипендию. Вам помогать.

- Ага, будет помогать! Как же! Да он же бездельник! Пусть пашет на стройке. Я еле договорилась, чтобы его взяли на работу. И так денег не хватает. Младшие еще в школу ходят. Хафиз - инвалид, никакой от него пользы. Все хозяйство на мне. Да еще и этот дармоед будет только учиться, да деньги требовать. Нет уж, пусть работает. Никуда не поедет. А ты своими советами людям мозги не вправляй. Молод ещё учить людей, - тараторила Асия без умолку. 

- Нурмагомеду нужно учиться. Он же способный, - еле сдерживая себя, произнес Бекежан.

-Тебе легко советы раздавать! У тебя же и отец и мать родные есть, живут и здравствуют в Кызыл Аскере. Они и помогут, если Камшат с Салы не потянут, - запальчиво бросила она, но увидев недоумение на лице Бекежана, осеклась.

- Что вы сказали? Родители? Где они?

- Нигде. Это я так сказала. Просто вырвалось, - быстро пробормотав, Асия резко развернулась и побежала за коровой, лениво бредущей в сторону общественного стада. 

Неожиданное известие настолько поразило Бекежана, что он выронил из рук косу, остро заточенную с вечера для покоса, которая с громким скрежетом ударилась об большой камень у калитки, служивший запором для ворот. (В те времена люди в селах не знали замков для дверей). На шум выглянула во двор Салы и заметив, застывшего в задумчивости внука, подбежала к нему.

- Бекежан, что случилось? Болит что-то? – тревожно вглядываясь в его бледное лицо, спросила она заботливо.

- Нет, апа, все хорошо, - не глядя ей в лицо, ответил Бекежан.

Весь день ходил он, погрузившись в задумчивость. Вечером, управившись со всеми делами, войдя в дом он, глядя прямо в глаза бабушки, произнес:

- Апа, вы с мамой мне рассказывали, что мой отец был призван на войну в самом начале и там погиб. А я родился в ноябре сорок пятого года. Так?

- Да сынок, так и есть.

- Апа, обещайте не обманывать меня. Я уже взрослый человек. Я должен все знать, - глядя пристально в глаза Салы, тихо произнес он.

- Конечно, сынок, я не стану обманывать тебя. А что случилось?

- Сегодня Асия сказала мне, что мои мама и отец живы. И что они живут в Кызыл Аскере. Это правда?

- Ох уж эта языкастая дура! –воскликнула в сердцах Салы. -Ай знала я, что она когда-нибудь захочет почесать своим языком, - продолжала сердито старуха. – Да, видимо пришло время узнать тебе всю правду о себе. Ты действительно уже взрослый и сможешь нас понять. Слушай мой рассказ……

Долго не мог прийти в себя Бекежан, сидя, задумчиво смотрел на остывшую пиалу с чаем, заботливо налитую ему бабушкой. Так и не выпив остывший чай, ушел спать.

Камшат, поздно вернувшаяся с работы, застала взволнованную Салы.

-Что случилось, апа? С вами все в порядке? Или с Бекежаном что? – закидала вопросами она свекровь.

Салы, обычно сдержанная и строгая, внезапно всхлипнула, уткнувшись лицом в ладони, чем еще больше напугала невестку.

-Апа, что с вами? – не на шутку испугавшись, почти срываясь на крик, спросила вновь Камшат.

-Он все узнал о Касыме и Ботагоз, - едва справившись с волнением, дрожащим голосом произнесла вдова.

Камшат побледнела.

-Как? Как он узнал?

-Асия проговорилась, - от злости голос Салы прозвучал глухо.

-Что же теперь делать? – прижав руки к груди, в отчаянии произнесла Камшат.

-Надо везти его в Кызыл Аскер, знакомить с родителями, - все так же глухо ответила вдова, и видя возражение в глазах снохи, предупредительно подняв руки, горячо заговорила:

-Если мы сами это не сделаем, он все равно поедет туда. А вот вернется ли он оттуда?! Слово не воробей, вылетит не поймаешь. Раз уж все так случилось, надо их познакомить. Не бойся, я сама поеду с ним и все проконтролирую. Ведь ни Ботагоз, ни Касым за все эти годы ни разу не вмешались, не препятствовали нам. Думаю и теперь они поведут себя разумно, ведь и они любят его и желают только хорошего.

-Хорошо, апа. Надеюсь вы знаете что делаете.

Камшат за всю ночь ни на минуту не сомкнула глаз, беспрерывно ворочаясь и вздыхая. «Неужели он может уйти от нас?!» - снова и снова задавала она вопрос. Камшат и сама не подозревала насколько дорог ей Бекежан, и только угроза потерять его, всколыхнула в ее душе небывалые и неведомые до сих пор чувства. Не спала в эту ночь и Салы, обдумывая как правильно поступить, чтоб не потерять Бекежана. Обе женщины, остро почувствовали свою уязвимость, оказавшись в шаге от одиночества. Их Бекежан – это их живительная сила, их отдохновение и отрада, и они никак не могли допустить, чтоб потерять его. Утро Камшат встретила с тревогой и отчаянием, Салы же была полна решимости и готова была сражаться при необходимости.

Наутро, за завтраком Бекежан обратился к бабушке:

- Апа, я хочу с ними познакомиться. Ведь можно же?

- Конечно можно, сынок. Как я могу тебе это запретить?! Я сама тебя к ним отвезу и познакомлю. Только, давай, пока стоит хорошая погода, закончи с сенокосом. Хорошо? – грустно произнесла Салы.

- Хорошо, апа. Еще два-три дня и я все завершу.

 

Знакомство

 

В последующие дни, все мысли Бекежана были о будущей встрече с родителями, братьями и сестрами. Он живо представлял себе их бурную встречу, крепкие объятия, расспросы и рассказы о жизни. И даже заготовил короткую речь о себе и своих достижениях в жизни и учебе.

Старая Салы обрадовавшись, что сумела убедить внука отложить знакомство с родителями, заспешила в Кызыл Аскер. Очень удачно совпало, что Паше Тихонову как раз нужно было ехать туда по работе. Прибыв в колхоз и расспросив как найти дом Касыма, вдова быстрым шагом направилась туда.

Поскольку было раннее утро, вся большая семья сидела за столом, завтракали. Во главе стола сидел Касым, распекая старших сыновей за лень и небрежность в работе. Ботагоз всегда делала робкие попытки защитить детей, но в этот раз видя, что Касым не на шутку рассержен, предпочла, зная крутой нрав и характер мужа, не вмешиваться. Вот за завтраком и застала их старая вдова. Поздоровавшись с гостьей, дети быстро вышли из-за стола, воспользовавшись такой возможностью, чтоб избежать гнева отца. Ботагоз, накрывала на стол, наливала чай, тревожно вслушиваясь в разговор мужа с родственницей. Не спеша выпив чай, обменявшись с Касымом новостями, Салы приступила к серьезному разговору, обратившись сразу к обоим:

-Касым, Ботагоз, я приехала к вам по делу. Мой внук, - начала она, умышленно сделав ударение на слове «мой», - вырос. Он, как вы знаете, учится в городе. Пришла пора рассказать ему о вас, познакомить с братьями и сестрами. Я знаю, что вы желаете ему счастья, поэтому не скажете и не сделаете ничего, что могло бы огорчить его, - произнося эти заранее заготовленные слова, Салы испытующе смотрела на Касыма и Ботагоз.

Сердце Ботагоз готово было выскочить из груди, ее охватило сильное волнение: она увидит своего мальчика! К радости примешивались страх и чувство вины: а вдруг он не простит им, вдруг он не признает их. Сколько слез было пролито ею, сколько бессонных ночей провела она, думая о своем малыше, своей кровиночке. Ботагоз вспомнилось как украдкой, тайком от мужа, ездила смотреть на Медета при любой подвернувшейся возможности. Как выспрашивала о нем свою родственницу Нурбиби, жившую по соседству с Салы и Камшат. Прошло уже столько лет, а в сердце матери до сих пор саднила незаживающая рана. Хоть и знала Ботагоз, что Салы и Камшат заботятся о Медете как о родном, но ведь сердцу не прикажешь….

Отвлекшись на свои мысли и переживания, Ботагоз услышала лишь конец разговора Касыма и Салы, из которого поняла, что старая вдова привезет Медета со дня на день. Поблагодарив за гостеприимство, и не отозвавшись на предложение хозяйна остаться подольше в гостях, старая вдова поспешила покинуть их дом. Да и Паша Тихонов уже ждал у ворот. Касым начал собираться на работу.

-Касым, что будет? – с тревогой и волнением в голосе обратилась Ботагоз к мужу.

-А что будет? Ничего не будет. Приедут, познакомимся, - невозмутимо ответил ей супруг.

-Ты разве не понимаешь?! Ведь Медет может обижен на нас и сможет ли он простить нас? – заглядывая мужу в глаза с чувством произнесла Ботагоз.

-Бота, не усложняй. Приедет моя родственница Салы со своим внуком и все. Он не наш сын, он их, ее и Камшат. Они его вырастили, они его воспитали. Вот так к этому и относись. А если тебе заняться нечем, то займись воспитанием наших оболтусов, совсем от рук отбились, лентяи! - начал заводиться Касым. Ботагоз промолчала, лишь горестно вздохнув.

И вот завершив все запланированные работы, Бекежан с бабушкой выехали в Кызыл Аскер. Всю дорогу до села, трясясь на стареньком ЗИСе по разбитой и пыльной дороге, с неподдельным интересом расспрашивал Бекежан бабушку о своих родителях, о их жизни в Аксае, их родственниках. Салы подробно рассказывала ему, отвечая на вопросы, была очень внимательной и чуткой. Заглядывая внуку в глаза она, словно пыталась понять какие чувства им владеют. Будучи своенравной, но при этом мудрой, старая вдова пытаясь быть предупредительной, хотела лишь оградить Бекежана от лишних переживании и разочарования.

Приехав в село и зная где находится дом Касыма, они быстро нашли его на крайней улице. Еще издали выделялся он своими размерами на фоне соседних, маленьких двухкомнатных, саманного кирпича, домов. Высокая крыша, покрытая листовым железом, окрашенным в зеленый цвет и широкие окна с наличниками такого же цвета, за домом виднелись хозяйственные постройки – свидетельство крепкой хозяйской руки. Но Бекежан был слишком взволнован предстоящей встречей, чтобы замечать все это.

Войдя в калитку, Салы громко окликнула хозяйку:

- Эй, Ботагоз, ты где? Встречай гостей.

На ее голос из дома вышла миловидная женщина сорока –сорока пяти лет в платке, невысокого роста, светлокожая, с большими черными глазами, небольшим аккуратным носом, широким и высоким лбом.

- Салы апай, здравствуйте! Проходите в дом, - подойдя к вошедшим, произнесла она негромко, глядя куда-то мимо них, а затем повернувшись, суетливо заметалась, прокричав кому-то в глубине двора, - Зауре, ставь самовар, гости пришли.

И только затем, мельком взглянув на Бекежана и кивнув на его приветствие, провела их в дом, усадила в большой комнате на лоскутные одеяла, расшитые казахскими узорами и орнаментом.    

Сердце Бекежана сильно застучало при виде родной матери. Именно такой он и представлял ее в своих недавних грезах. И сейчас, сидя в комнате и сравнивая ее со своим отражением в зеркале, висевшем на противоположной стене, отмечал схожие черты.  

За накрытым низким столом, пока распивали из рук хозяйки горячий с дымком чай из самовара, соблюдая традиции и приличия, велись нейтральные беседы о житье-бытье, здравии родственников и знакомых. Ботагоз украдкой рассматривала сына, чувствуя на себе все время пристальный взгляд Салы. Сердце бедной матери трепетало, в ушах и голове словно бил набат, стоял гул – видимо давление поднялось от волнения. Жадно скользя по таким родным и знакомым чертам, а Бекежан как две капли воды был похож на своих братьев, Ботагоз изо всех сил пыталась поддерживать беседу не теряя нить разговора. А Бекежану все не терпелось, когда же бабушка начнет его знакомить с матерью и остальными 

И вот наконец Салы, оттерев платком со лба пот, проступивший от горячего чая, произнесла:

- Вот, дорогая Ботагоз, привезла я к тебе Бекежана. Вырос он уже во взрослого парня и хочет познакомиться со своими родственниками. Все уши мне прожужжал.

- Рахмет вам, Салы апай, что привезли его. Ведь мужчине нужно знать его корни, - нарочито спокойно произнесла Ботагоз. И уже обращаясь к Бекежану, добавила, - Раз ты захотел приехать, значить знаешь историю своего происхождения. Ты, сынок, дан нам Аллахом, благодаря твоей бабушке Салы. Поэтому мы отдали тебя ей, - голос ее дрогнул, но быстро справившись с волнением, она продолжала, - Можешь не рассказывать про себя. Ваша соседка Нурбиби - моя двоюродная сестра и через неё, я все о тебе знаю. И при твоей бабушке хочу тебе сказать, чтобы ты был достойным сыном и внуком для нее и Камшат. Они все сделали и делают, чтобы ты вырос хорошим человеком. А с нами ты теперь можешь общаться как с близкими родственниками. Наши двери всегда открыты для тебя, – Ботагоз, проговорив все на одном дыхании и сделав вид, что ей необходимо на кухню, выскочила поспешно из-за стола. Только зайдя на кухню и убедившись, что ее никто не видит, она глубоко вздохнула и тихо заплакала.

Ожидавший бурной встречи со слезами и объятиями, Бекежан был обескуражен и несколько разочарован от увиденного и услышанного. Все произошло просто и обыденно, словно он каждый день до этого приезжал в этот дом.

- Сейчас с работы придет Касым и твои старшие братья, - возвратившись, сказала Ботагоз, - они оба работают в колхозе водителями на грузовике. А пока познакомься с сестрами. Старшая Сауле уже замужем, а младшие дома. Эй, Зауре, Шолпан, идите сюда, - крикнула она в сторону.

Зашли две девчушки пятнадцати и двенадцати лет, обе смуглые, стройные, с туго заплетенными косами густых черных волос. Та что была постарше, оказалась погодкой Бекежана, звали ее Зауре. Бекежан хотел было встать и обнять своих сестренок, но присутствие бабушки и природная застенчивость взяли верх, он лишь кивнул им и густо при этом покраснел. Стесняясь незнакомых людей, девчушки пролепетали тихим голосом свои имена, поспешив выйти из комнаты.

Заскучав за дастарханом в ожидании отца и братьев Бекежан, под предлогом осмотреться вокруг, вышел во двор.  Под навесом, примыкающим к дому, был сооружен очаг из жженных кирпичей, на котором кипел большой казан с мясом. Рядом суетились его сестры. Младшая подкидывала в чрево очага хворост, зачаровано глядя как пламя пожирает его, обдавая жаром. Увидев вновь обретенного брата, подошедшего к ним, Зауре, набравшись смелости, спросила:

- А ты почему раньше к нам не приезжал?

- Меня заперли в темнице и только недавно выпустили. Поэтому и не приезжал к вам, - стараясь говорить серьезно, произнес Бекежан.

- Ах, бедняжка! - встрепенулась Шолпан и уронила из рук небольшую вязанку хвороста, что хотела поднести к очагу.

А Зауре, покосившись, недоверчиво проговорила:

- Да врешь, наверно! Это только в сказках бывает. Мы тебе не маленькие, чтобы верить.

- Да шучу я, шучу, - засмеялся Бекежан. Девчушки тихонько прыснули, но видя, как юноша открыто улыбается, тоже залились смехом. Так состоялось его знакомство и сближение с сестренками, которым он коротко рассказал о себе, поведал историю, услышанную от бабушки. Тихо и заворожено слушали они его, не решаясь прервать. Забытый очаг тоже затих, словно вслушиваясь в рассказанную юношей историю. И лишь окрик Ботагоз, выглянувшей из окна, напомнил девчушкам о казане со стынущим в нем мясом. Все трое разом засуетились у очага, и только после того как пламя весело и жарко разгорелось вновь, заставляя кипеть бульон, продолжили они беседу, узнавая друг друга. Девочки поделились своими планами: Зауре после восьмилетки хочет поступить в городе в педагогическое училище и стать учителем; Шолпан же выбрала для себя профессию медсестры и ждет не дождется, когда закончит восемь классов и поедет в город учиться.

Смеркалось рано, в предгорье солнце быстро убегает и прячется за хребты Алатау. Улица наполнилась мычанием коров, лаем собак и криками встречающих общественный табун сельчан. Зауре тоже пошла встречать их корову-кормилицу. Бекежан удивился, увидев, что Зауре пригнала только одну корову, которую загнала в добротно сделанный сарай, рассчитанный на большее число скотины Еще больше удивила юношу заросшая бурьяном и сорняками огромная территория за домом, огороженная забором.

Припадая на правую, покалеченную на фронте ногу, вошел во двор Касым, сошедший с лошади у калитки. Среднего роста, полновато-грузный, с наголо бритой головой, скрытой под засаленной серой кепкой Касым выглядел уставшим и раздраженным. Хромовые сапоги, покрытые дорожной пылью, скрипели при каждом шаге. Бекежан поспешил к нему навстречу, поздоровался, подав обе руки, как учила его бабушка.

- А Бекежан, здравствуй! Вот каким ты взрослым джигитом стал! Как доехали? Где Салы апа? – спросил Касым тепло, ничем не выдавая своего волнения. 

- Все хорошо, ага. Апа в доме, отдыхает, - ответил юноша.

- Ну и хорошо. Помоги Зауре лошадь привязать. Надо корм ей подкинуть.  

Взяв лошадь под уздцы Бекежан в сопровождении Зауре, провел ее в стойло в сарае. Крепко привязав лошадь, он подложил в деревянное корыто зерна из мешка, стоявшего тут же, в углу. Во дворе Касым шумно фыркая и расплескивая воду, наливаемую младшей дочерью из ковша, умывался над тазом. Вытеревшись поданным полотенцем, спросил:

-А где эти два бездельника? До сих пор не пришли с работы что ли?! Ведь машины в гараж уже должны были загнать. Опять куда-то на гулянку собрались? Ведь знали, что гости будут. Могли бы и пораньше прийти домой.

Так раскрыл он случайно секрет старой Салы.

«Так они ждали меня?! Ах, мудрая моя бабушка и здесь все заранее предусмотрела!» - понял все Бекежан.

Ботагоз пригласила за стол, где уже дымился бешбармак. Салы произнесла благословение дастархану и дому, и все приступили к ужину. Завершив с мясом, перешли к чаепитию из самовара, ведя тихую неторопливую беседу. Старая вдова довольная тем, что хозяева не нарушают данного ими ранее обещания, наконец-то позволила себе расслабиться и откинувшись на мягкую подушку, попросила:

- Ботагоз, ты же из рода знаменитого Жамбула, и тоже, насколько мне известно, не обделена талантом. Спой нам на радость. Твой голос, говорят, на всех праздниках самый звонкий. 

- Ой, апай, да что вы? Я просто подпеваю со всеми.

Немного смущаясь, Ботагоз расправила плечи, прикрыла глаза и залилась старинными народными песнями. Голос ее яркий и сильный, словно взлетел над столом. Бекежан заворожено слушал, он был очарован пением Ботагоз, околдован ее голосом. Салы и Камшат никогда не пели, лишь бабушка иногда работая в огороде, негромко напевала что-то своим басистым голосом. От старой вдовы не укрылся полный восхищения взгляд внука, направленный в сторону матери. Волна ревности затопила душу и сердце Салы, да так, что вынуждена была она прервать импровизированный концерт.

- Ну хватит, наверно. Нам рано вставать. Автобус с рассветом отправляется к нам, опоздать нельзя. Ботагоз, постели нам с Бекежаном, здесь, в большой комнате, - привычно властно произнесла она.

- Ой, апай, что вы! Я вам в спальне на кровати постелила. Там мягко и удобно будет, - ответила искренне хозяйка.

- Нет, нам будет удобнее здесь, - особо подчеркнув «нам», произнесла Салы тоном, не терпящим возражения.

Пока женщины убирались и готовили постель, Касым с Бекежаном вышли на улицу. Легкий горный бриз обдавал прохладой, остужая воздух после дневной жары. Стрекотали сверчки в траве. Блаженная тишина окутала засыпающее село, лишь лай собак временами нарушал тишину. Небо, словно темный уютный купол, было густо утыкано звездами. Казалось: протяни руку и достанешь звездочку. Отец скрутил цигарку и жадно затянулся едким табаком.

- А ты куришь? – спросил он тихо.

- Нет, ага, не курю.

- Ну и молодец. А я как на фронте научился, все не брошу. Так и помру, наверно, с папиросой в зубах, - широко улыбнулся он. – А вот старшие то мои уже смолят. Научились от водителей, - произнес он, грустно вздохнув. -Вот, сынок, как бывает в жизни. Ведь не думал я, что увижу тебя уже такого взрослого. Да что старое ворошить?! Мудрая и хорошая у тебя бабушка. Сам знаешь, как ее все уважают. Слушайся ее во всем. Плохого она тебе не подскажет. И маму свою Камшат тоже уважай. Много горя и несчастья она видела в своей беспросветной жизни, поэтому и молчаливая и угрюмая. Ты им опора и защита. Ведь ты уже взрослый мужчина. Такой мой тебе совет.

А затем, немного подумав, продолжил:

- Ботагоз рассказывала, что учишься в городе в училище, это хорошо. Я тоже когда–то учился, даже в органах поработал. Продолжай, не ленись. Хотя у старой Салы не поленишься, так ведь? - с улыбкой произнес он. – А вот своих оболтусов, не смог я заставить учиться. Сразу после школы поступили они на водительские курсы и пошли работать. Им бы только баранку крутить, шабашку какую перехватить, да на эти деньги с девками покутить. Бездельники! Женить их надо поскорее. Будет семья, может за ум возьмутся.  Как после войны отправили меня сюда бригадиром в колхоз, так день и ночь на работе пропадал. Дом и хозяйственные постройки справил я хорошие. Авторитет то у меня в округе еще с органов остался ого-го. Но жалел сыновей, баловал, не давал тяжелую работу. Всё думал: пусть не видят они тех тяжестей и горестей жизни, что я прошел. Ведь мирную жизнь мы для них добывали. Поздно спохватился, а уже лень их ничем не пробьешь, хоть пори их ремнем, да хоть обухом бей. Поэтому и стоит сарай полупустой, а огород не сеянный. Это при двух взрослых сыновьях! Я то со своим здоровьем уже не тот работник, что был раньше. А чуть голос повышу или возьмусь за ремень, так они бегом из дома, ищи их в поле. А мать их жалеет. Оказывается нельзя человеку без труда, нужно всегда быть при деле. Иначе пропадешь. Но все же надеюсь, сыновья возьмутся за ум. Да и хвалят их, что неплохие шофера из них получаются. Может так им и лучше, - завершил свой невеселый рассказ Касым тихим голосом.  

Долго ворочался в постели Бекежан, вспоминая прошедший день. Разные противоречивые чувства переживал он. С одной стороны, было ему приятно, что есть теперь родные ему по крови люди. Не один он на свете, как раньше думал, когда вечерами тихо плакал, если случалось, что обижали его ребята постарше, и не было братьев, что заступились бы. Но с другой стороны, понимал он, как много для него значат бабушка и мама Камшат. Всем сердцем и душой сросся он с ними. Отпустил все бывшие обиды на строгую бабушку, что копились в душе. Понял он, что желая только добра, не давала она ему продыха, чтобы не охватила его ржа лени и безделья. Уже засыпая, услышал, как в дом вошли, как он предположил, его старшие братья. Стараясь не шуметь, прошли они в свою комнату, оставляя шлейф запаха алкоголя и табака. Так в свой первый приезд не увидел их Бекежан, не пожал им руки. Бабушка подняла его чуть свет. Вместе с хозяевами они наскоро позавтракали и отправились к остановке автобуса. На прощание Ботагоз еще раз напомнила ему, что их дом всегда открыт для него.

 

Балжан

 

Прошел год и Бекежан вернулся в родное село с дипломом механизатора широкого профиля.

- Апа, я теперь дипломированный работник, могу уже работать на тракторе, деньги зарабатывать. Хватит всё маме одной спину гнуть в поле. Уже и возраст у нее.

Старая вдова, хоть и не умела читать, взяв в руки диплом, повертела его и увидев круглую гербовую печать, удовлетворенная этим, обняла внука и поцеловала в лоб. Это было самым большим проявлением любви у строгой Салы, такой уж скупой на чувства она была.

- Нет, Бекежан, пока еще Камшат может работать, а у меня есть пенсия и корова в сарае, ты должен учиться дальше. Ты что, хуже соседского Ергали? Вот только на прошлой неделе принес он домой диплом механика из техникума, индыстральный какой-то. Его уже как специалиста на работу берут. Будет бригадиром в новом совхозе. А ты что, каким-то трактористом будешь что ли?! Люди будут смеяться - у мудрой Салы внук тракторист! Пойдешь учиться! Сходи к Ергали и узнай где этот индыстральный находиться. Закончишь его, я сама с директором совхоза Ивахненко договорюсь о работе, ведь когда-то я нянчила его, были они нашими соседями в тридцатые годы.

- Индустриальный, апа, - засмеялся внук, - Я и сам знаю где он находится. Хорошо, апа, как скажете.

Бекежан учился уже на втором курсе техникума, когда Салы стала задумываться о его женитьбе. Будучи властной, она и этот вопрос должна была держать на своем контроле. Зная спокойный и застенчивый характер своего внука, выросшего без мужского воспитания, считала она, что ему нужна решительная жена, но при этом воспитанная в традициях уважения к мужчине, и хозяйственная.  

Определив для себя черты будущей невестки, старая вдова, где бы ни находилась, все присматривалась к девушкам на выданье, из которых ни один десяток забраковала.

И вот однажды, находясь на похоронах дальней родственницы в пригородном селе Мичурино, приметила она в том доме девчушку. Была девушка среднего роста, хорошо сложена, светлокожая и светловолосая, с длинной косой и непослушно вьющимися у висков кудрями, большими карими глазами, аккуратным небольшим носиком и тонкими губами. Бросилось в глаза старушке то, с каким уважением она относиться к старшим. Разговаривая, не смущается, но скромно потупив взор, проявляет уважение. Салы отметила, что девушка самостоятельно и толково помогает, расторопно встречая многочисленных людей, прибывающих высказать соболезнования в дом, отмеченный скорбью.    

Старая вдова выяснила, что девчушку зовут Балжан и является она двоюродной сестренкой невестки этого дома. Живет у сестры и учится в десятом выпускном классе средней школы села, так как в родном небольшом поселке, расположенном в предгорье, была лишь восьмилетка. Есть у нее и отец, прошедший всю войну и мать, а также трое младших братьев.

Приняв решение непременно познакомить своего внука с приглянувшейся девушкой, Салы привезла Бекежана на сорокадневные поминки усопшей родственницы. Сидя за накрытым дастарханом, старушка указала внуку на вошедшую в комнату Балжан и прошептала:

- Вот посмотри на эту девушку. Если сможешь познакомиться с ней и уговорить стать женой, то будет в твоем доме счастье. Послушай моего совета, сынок.

И в очередной раз послушался своей мудрой бабушки Бекежан, сделав все, чтобы обратить на себя внимание Балжан. Девушка покорила его своей доброжелательностью, отзывчивостью и независимостью. Познакомившись и поговорив, договорились писать письма. После окончания школы Балжан, как и сотни ее ровесников, выросших на идеалах советской пропаганды, откликнувшись на комсомольский призыв о создании сельских молодежных животноводческих бригад, уехала в родное село работать.

Два года писали друг другу трогательные письма молодые влюбленные, встречаясь лишь изредка в Талды-Кургане, когда совпадало время каникул у Бекежана и отпуска у Балжан. В эти счастливые дни гуляли они, взявшись за руки по городу, ведя нескончаемые беседы. Бекежан не переставал восхищаться красотой и силой характера Балжан. Веселая и солнечная, она была при этом практичной и трудолюбивой. Имея твердый и независимый характер, она дополняла стеснительного и мягкого Бекежана, который был воспитан волевой и строгой Салы, приучившей его подчиняться. Балжан внушала ему уверенность в себя и собственные силы, делая это ненавязчиво и деликатно.

 

Семья

 

Время пролетело быстро и уже дипломированный специалист – механик сельхоз оборудования, вернулся в родное село. Как и обещала, Салы пошла к директору совхоза Ивахненко, напомнив ему, как он писался в штаны у нее на коленках. Бекежан был принят на работу во вновь образованный животноводческий совхоз. Предстояло ему работать механиком в гараже - руководить водителями, трактористами, да слесарями.

Бекежан увлеченно окунулся в работу, делая все добросовестно и тщательно. А по другому и не мог, был воспитан так. В страду и вовсе работал без выходных и отгулов, пропадая то в гараже, то в поле. Лишь выделял время, чтобы написать пару строк Балжан.

Видя, что внук все больше и больше погружается в работу, Салы приняла решение – женить его.

- Сынок, что-то ты совсем заработался. Не пора ли тебе в дом хозяйку привести. Ты посмотри на нас. Мне уже девяносто будет, маме твоей скоро шестьдесят стукнет. Ты что думаешь, мы вечно будем жить? Обрадуй меня хоть перед смертью правнуком. Хочу его понюхать. Где Балжан? Вези уже ее к нам в дом, - завела она разговор за ужином.

- Апа, я думал над этим. Но хотел поработать, накопить денег, чтобы отремонтировать наш дом. Нужно полы постелить, крышу покрасить, мебель какую-нибудь купить. Нам то втроем было не тесно в двух комнатах. Может пристройку еще сделать? - поделился планами Бекежан.

- Ох, сынок, пока ты будешь рядиться и готовиться, упорхнет твоя Балжан. Ведь статная и красивая она, да и замуж ей пора. А ты не стесняйся своего дома, не в этом богатство. Будете дружной семьей, жить в ладу меж собой, будут у вас и хоромы большие и достаток в доме. Не упусти своего счастья, сынок! - заключила старуха.

Понял Бекежан, что нельзя откладывать вопрос с женитьбой. В тот же вечер написал Балжан, чтобы она предупредила своих родителей, что приедет он к ним свататься.

И вот в один из выходных дней выехал он со своим верным другом Нурмагомедом в аул своей возлюбленной. Трясясь в набитом пассажирами автобусе межобластного рейса, в котором предстояло ехать более четырех часов, Бекежан, уткнувшись в окно старался не выдать перед другом своего волнения от предстоящей встречи. Однако, Нурмагомед, видя и понимая его состояние начал над ним подтрунивать:

- Эй, жених, что-то страшно мне ехать в чужой аул. А вдруг ты не понравишься ее родителям? Ты говорил у нее три брата. А возьмут они по команде отца дубинки в руки, да погонят нас со двора. Как убегать будем? Я то ладно, хорошо бегаю, всегда спортом занимался. А ты то плохо бегаешь. Смотри не споткнись, могут и забить до смерти, - озираясь по сторонам, делая озабоченное лицо, шептал он.

- Да перестань ты надо мной смеяться, и так боязно. Сижу и придумываю что и как сказать. Слова не лезут в голову. А еще ты тут со своими шутками, - вяло огрызался Бекежан.

- А я не шучу, всякое бывает. Но ничего, не бойся. Пока я буду отвлекать братьев, ты побыстрей убегай со двора, а я тебя нагоню, - тыча друга в бок, не унимался Нурмагомед.

Страхи и тревоги молодых людей оказались напрасными. Родители Балжан встретили их тепло, радушно и хлебосольно. Выслушав сбивчивую от волнения речь Бекежана с просьбой благословить их с Балжан на совместную долгую жизнь, а затем и мнение самой дочери, дали свое родительское согласие. Уже прощаясь у автобуса, отправляющегося обратно в Алма-Ату, Бекежан и Балжан договорились о дате, когда он приедет за ней и заберет к себе в дом хозяйкой.

По приезду домой началась подготовка к свадьбе. Во дворе была натянута большая армейская палатка, с соседних дворов принесли столы и скамьи, были приглашены гости. И вот раним августовским утром из Аксая за невестой выехала Волга Газ-21 (единственная тогда частная машина в селе), принадлежащая заведующему складом на овощной базе Курбанову Гасану, которую Бекежан нанял для этой поездки. Получив благословение родителей, и загрузив приданное невесты – два небольших чемодана, уместившихся в багажник автомобиля, отправились счастливые молодожены в обратный путь. Заехали они в Аксай когда солнце уже клонилось к закату. Нажимая без перерыва на клаксон сигнала, въехал Гасан во двор старой Салы. А там уже у накрытых столов ждали молодых гости. Со слезами счастья на глазах, заметно волнуясь, Салы собственноручно надела платок на голову невестки. Зазвенела, заплясала и запела сельская веселая свадьба.

Когда появился на свет правнук, Салы, обнюхав его с ног до головы, назвала в честь своего сына - Тлеубаем.

- Теперь могу я спокойно умереть. Все я сделала, чтобы не прервался наш род на земле. Много горя и бед перенесла, жаль, что лишь в самом конце жизни пожила я счастливо и спокойно. Хвала Всевышнему за все его деяния! – произносила все чаще старая вдова.

А когда пытались убедить ее, что проживет она еще долго и ни одного еще правнука обнюхает, то неизменно отвечала:

- Нет, всё! Пришло мое время, я знаю.

И действительно, с этого дня старуха резко сдала, а через год покинула белый свет. Все село пришло прощаться с мудрой Салы. Горько плакали Алиевы на ее похоронах, словно потеряли родную мать.

Камшат после ухода Салы, передала бразды правления хозяйством в руки Балжан. С рождением внука с ней стали происходить удивительные метаморфозы: все свое внимание, время и силы она направила на маленького Тлеубая. Он рос, а вместе с ним росла любовь и какая-то беззаветная преданность бабушки к ребенку, превратив угрюмую и неразговорчивую Камшат в веселую и общительную. Словно время совершив виток, решило повторить историю маленького Бекежана и старой Салы. Целыми днями Камшат, посадив внука на спину, ходила в гости по домам своих ровесниц, теперь таких же, как и она пенсионерок, став ко всеобщему изумлению коммуникабельной и оживленной, словно подменили ее с рождением внука. Вечерами, уложив рядом с собой Тлеубая, Камшат рассказывала ему сказки и старинные легенды о казахских батырях.

- Мама, вы оказывается, много сказок знаете. Почему раньше не рассказывали? – удивлялся ее переменам Бекежан.

- А кому рассказывать? Тебе что ли? Так, у тебя своя бабушка была. А у Тлеубая своя, - смеясь, отвечала Камшат…….        

 Мой попутчик задумчиво улыбнулся, завершая свой рассказ. От уголков глаз морщины тонкими лучиками разбежались по смуглому лицу. Задумчиво помолчав, он вновь обратился ко мне:

-Вот таков мой рассказ. Часто ловлю себя на мысли, что прожил чужую жизнь и судьбу, жизнь неродившегося сына Тлеубая и Камшат. Нет, я не жалуюсь на прожитое. Навсегда остаюсь благодарным старой Салы и Камшат, вырастивших меня как своего родного. Благодаря этим женщинам вырос я достойным человеком и сам вырастил, думаю, хороших детей. Сейчас занимаюсь воспитанием внуков, их у меня уже двенадцать. Но, иногда размышляю, а как бы сложилась моя жизнь останься я у родителей, в кругу многочисленных братьев и сестер. Но война все спутала, изменила. Пусть мои дети, внуки и потомки не сталкиваются с этим злом никогда.   

 

Публикация на русском