Просмотров: 104 | Опубликовано: 2018-09-15 11:46:54

Белые стены

 

Значительную часть нашей культуры,
охваченной той же мультисенсорной лихорадкой,
что и наше торопливое существование, временами
нелегко воспринять и осмыслить.

Tabula Rasa



Пролог
Через увеличительное стекло


Жил-был старик со старушкою, у них была курочка-татарушка, снесла яичко в куте под окошком: пестро, востро, костяно, мудрено! Положила на полочку; мышка шла, хвостиком тряхнула, полочка упала, яичко разбилось. Старик плачет, старуха возрыдает, в печи пылает, верх на избе шатается, девочка-внучка с горя удавилась.

Идет просвирня, спрашивает: что они так плачут? Старики начали пересказывать: «Как нам не плакать? Есть у нас курочка-татарушка, снесла яичко в куте под окошком: пестро, востро, костяно, мудрено! Положила на полочку; мышка шла, хвостиком тряхнула, полочка упала, яичко и разбилось! Я, старик, плачу, старуха возрыдает, в печи пылает, верх на избе шатается, девочка-внучка с горя удавилась». Просвирня как услыхала - все просвиры изломала и побросала.
Подходит дьячок и спрашивает у просвирни: зачем она просвиры побросала?
Она пересказала ему все горе; дьячок побежал на колокольню и перебил все колокола.
Идет поп, спрашивает у дьячка: зачем колокола перебил? Дьячок пересказал все горе попу, а поп побежал, все книги изорвал.

«Русские народные русские сказки», Афанасьев А.Н. (Александр Афанасьев: Русские народные сказки. Полное издание в одном томе. Издательство: Альфа-книга, 2017 г.)

 

 

 

I
О герое

 


            Аркадий стоял со своим портфельчиком посреди Площади искусств, и долго, с благоговением взирал на того, кто с легкой руки создал великий и прекрасный могучий русский язык. Глаза задорно искрились, и он был бы не прочь сейчас взлететь на высоту пьедестала поэта и так же просто и легко застрять в небе. «Ах, какой чудесный день! И какая чудесная жизнь!» – подумал Аркадий и вдохнул полной грудью золотистые пылинки воздуха, сделал шаг вперед, и его широкие штанины повиновались движению хозяина, потеряв свою монументальную статичность.
Фигура поэта оказалась далеко позади, а брюки шагали все скорее,  Аркадий все шире и шире улыбался: так его переполняла жизнь и его смелая причастность к жизни.

С видом человека, знающего то, что он хочет от жизни, и понимающего, когда ему ждать это, он медленно все теми же широкими шагами направился в кофейню. Непременно сладость солнечного дня должна быть разбавлена кофейной кислинкой, смешаться с гуляющим по кофейне свежим ароматом цветов и кофе, конечно, и осесть вновь полным и законченным шедевром в самом Аркадии – так думал он сам и другие. Аркадий называл такую жизнь концептуальной. Определенность концепта, который он примерял себе на жизнь, была слишком скользкой, скорее умозрительной, чем все прочие составляющие нашей обычной жизни: люди, предметы, даже мысли и чувства с этим, совершенно новым ощущением были настолько привычны и обыденны для человека, что не вмещали в себя всей глубины, какую вмещал в себя концепт. На то Аркадий и искусствовед, чтобы во всяком действе наблюдать концепт.
Молодая девушка подала ему его кофе, и он, прошел в свой привычный уголок,  где в заснеженное окно било полуденное холодное солнце.
Пребывание в течение полутора часов в кофейне, где он долго потягивал кофе, разгадывая его нотки, с видом знатока, приподнимая брови, пропуская солнечных зайчиков сквозь очки в знак своего одобрения и высшей степени удовольствия, Аркадий набирал текст.
Он легко, сильно не утруждая свою голову, играл смыслами, делая эффект виртуозности в письме, с наслаждением погрязая в своих выдумках, но как-то не умечи выуживая самого себя из груды мыслей, безобразных в их беспорядке. Ему казалось, что в этом – посыл на высокоинтеллектуальную природу его статьи, которая, если он того захочет, займет место в ряду музейных экспонатов современности – станет шедевром.
Легкость его письма не умаляла того, что к своей работе он все-таки подходил очень ответственно. Каждое утро он проводил ритуальные действия. Они направляли его мысль и энергию в необходимое русло. Он просыпался по будильнику в восемь утра, делал зарядку, сопровождая каждое движение тела созерцательным взглядом в широко раскрытое окно, в свежее утро, задерживаясь в неудобной позе на несколько секунд: так было нужно. Затем правильно завтракал, мыл посуду, долго потягивал утренний чай, разбирал свои мысли.
Он размеренно вышагивал n шагов от кухни до рабочего стола, ставил полупустую чашечку кофе на стол, включал ноутбук: все вокруг погружалось в бледный свет экрана, за пределами которого – неправдоподобный мир букв: Аркадий сам мало верил в то, что писал, но писал смачно и хорошо. И от этой порядочности – порядочности своего текста и своего профессионализма – он и чувствовал себя всегда примерно хорошо, спокойно. Так каждое второе утро он расправлял пальцы, поглядывая на незаконченную статью, и… приступал к работе. В первое – он отстаивал свои часы на экспозиции, зорко вглядываясь в то, что ему нужно было вглядеться. Ему предстояла большая задача – написать ряд статей на тему современного искусства. Это обеспечит ему имя на год или два, если статьи получатся особо удачные, то можно будет поставить вопрос о собственном издании статей в фешенебельном издательстве. Связи он имел, оставалось дело за малым – высказаться в истории искусства.

Писал он обычно так: Аркадий, глубоко дыша, остро глядя в экран, цеплял все смыслы и все слова, какие только ему приходили в голову. Первые слова давались сложно, давались с неимоверным трудом. Он долго пыхтел, ломал руки, поглаживал лоб, и, наконец … Музыка от ударов клавиш, в ее единственную он верил в эти моменты, разрывала тишину его спокойного утра. Теперь его мысль и движение действовали синхронно. Все ли-лось.

Музыка звучала недолго, теперь Аркадию было достаточно просто держаться пойманной волны вдохновения. Чтобы понять всю порядочность отношения Аркадия к своей работе, да не только порядочность, но даже откровенную к ней любовь, нам достаточно и тех бледных абзацев, которые уже написаны.


II
Одно утро

 

Он проснулся рано. В свои обычные часы. И солнце светило ярко. Но день почему-то Аркадию сразу не понравился. Кофе получился слишком горьким. Горечь расползлась по рту. «Тьфу ты!» - отплюнулся Аркадий. Не было времени варить новый. Он оставил недопитую кружку на чистом столе. Все звенело и искрилось, из последних сил стараясь не треснуть от натертого до скрипа кухонного стекла и белых фарфоровых чашек.
Через час он уже стоял на экспозиции современного художника, пучил глаза, чтобы различить, извлечь смысл. Но голова в этот день работала натужно, с тем же стеклянным утренним скрипом… И недопитая чашка кофе… Он стоял посреди пустой комнаты. Комната трещала от дневного света. Ничего не происходило. Постояв еще немного, Аркадий вышел из зала экспозиции.
Он раздраженно скрипел подошвой по начищенному паркету, стремительно шагая к выходу в коридор. Аркадий тускло сиял на периферии белых стен, так красиво названных «Актом творения», хотя находился вблизи от центра, если не в самом центре, и теперь, покинув его, вновь оглянулся, чтобы посмотреть на пустоту сквозь дверной проем.

«Какая чепуха!» – разозлился Аркадий.

Вот он снова сидит перед монитором ноутбука. Нужно писать. Что? Аркадий закрывает глаза и снова оказывается в пустой комнате. Возвращается. Перед ним чистый лист. И мелькающий курсор. Это пока что все, что есть от  «Современного искусства», а сколько еще нужно написать… С ним случилось то, что обыкновенно настигает авторов: Аркадий не мог сдвинуться с места, им овладело тоскливое чувство немоты.
Наконец, он взял первые аккорды клавиатуры. Вышло: «Современное искусство не требует понимания. Оно требует жизни». И тут глубоко задумался. Остановился. Все затихло – мысль не шла. «Да, сказано хорошо, но что с того?» – не совсем понимал сам. Пыхтел, сосредоточенно глядя в стену.
Мысли его не хотели оформляться. Все, что он видел на экспозиции, ни мало не занимало его. Вместо увиденной пустоты пространства в голове его творился хаос: там пышно разбухало обилие всевозможных обломков действительности, которыми можно было бы описать пустоту, но не представить пустоту каким-то иным образом, как только лишь самой пустотой.
Аркадий просидел так до поздней ночи, пытаясь собраться и выдать что-то на пустом месте из своей полной головы, из которой вышло одно: «Искусство требует жизни…». Тщетно.

Он решил, что отложит работу до завтра, сам налил себе бокал красного сухого. Вино на ночь усыпляло его и успокаивало. И он с чувством недовыполненного долга профессионального интеллектуала лег в постель.
Ночь оказалась длинной.

Из-за полуопущенных век он видел, как предметы вокруг него постепенно меняли свои очертания. Реальность заигрывала с ним, представляя новые стороны. Отяжелевшее его тело и голова не могли двинуться с места. Он вынужден был оставаться наблюдателем. Он чувствовал, что и воздух становится для него слишком тяжелым. Легкие каменели. Теплые объятия сковали Аркадия. Они почти не знакомы. В нем – много желания, и ее атласное платье небесно-голубого цвета, пшеничные волосы, спускающиеся чуть ниже плеч. Серые глаза. В ее молодости и прелести не было сомнения: он, снова помолодевший, начинающий критик искусства в свои небольшие тридцать с хвостиком был очарован этим произведением. Во сне ему явилась ее улыбка, скромная и далеко забытая... Тоска овладела им, но не мог сбросить это ностальгическое наваждение с себя. Он слышал, как часы все медленнее и медленнее отсчитывают секунды. И – тишина. И полное погружение. За всем этим не произошло ничего – пустота. Всю ночь он провел в своем зале современного искусства, в белых стенах и ярком дневном свете, режущем глаза; иногда свет показывал свои рамки, и тогда оказывалось, что это – пустой лист. И потом снова возникал образ той девушки, из прошлого.
Внезапно пришли двое его коллег и забрали у него девушку. «Она нам нужнее», - сказали они. И девушка растворилась в белом свете, пропали и стены. Вокруг ничего не было.
Сон измотал Аркадия. Он все просыпался на том моменте, когда девушку забирали и когда комната наполнялась нестерпимым, режущим глаза светом.
Аркадий проснулся уставший. Из сна его вырвало неприятное бряцанье кастрюль, шум пылесоса, и низкое солнце. Аркадий все проспал. Из всего оркестра вырывалось радио, устраивая все прочие звуки в какую-то не понятную еще Аркадию упорядоченность.
Играло что-то старое… У Аркадия раскалывалась голова, он мучительно старался припомнить, что же с ним произошло прошлой ночью. Сколько бы он ни силился, все было тщетно. Голова была абсолютно пуста.
Помнил одно: вчера было воскресенье, был выходной.

Начавшая только принимать вид упорядоченности вся звуковая гамма обратилась снова в хаотичную фантасмагорию шума. Кастрюли гремели все громче. Этому оркестру подпевали детские голоса, что-то пища и голося, бесстыже нарушая воскресный сон.
Аркадий продолжал лежать. На подоконнике стоял гладиолус. За окном было пасмурно, шел сырой снег. Листья растения выглядели чахлыми.   "Как это похоже на меня после этой ужасной ночи..." - подумал Аркадий. Долгое, пожизненное молчание растения оказалось синхронным бывшему с Аркадием самочувствию. И на один момент он проникся трепетным чувством к растению, словно бы они оба были собратья по несчастью. Какое несчастье для него самого, Аркадий пока не знал, но несчастье гладиолуса очевидно в его постоянстве.
Молчание, в котором они, человек и растение, были солидарны, и тяжелая голова Аркадия, и обреченная неподвижность, кроткое созерцание мира из окна растения делало их в эти минуты единокровными.

От размышлений Аркадия отвлекли приближающиеся шаги. Хриплая дверь спальной отворилась – вошла старуха. У Аркадия что-то щелкнуло в голове – он отвлекся от гладиолуса и больше не обращал на него внимания. Он смотрел на только что вошедшую старуху так, будто всегда видел ее по утра у своей кровати: что он здесь и сейчас в чужом доме, в чужой спальне. Мысль о недоразумении его не посетила в первое время и дальше - то же. За ней вбежали дети – все, как один, похожи: голубоглазые, белесые и курносые. Женщина проводила детей хмурым взглядом, пока они, как утята, линеечкой прошли ближе к Аркадию. Кастрюли уже давно молчали, из кухни доносился запах чего-то жирного и чересчур перченного. Женщина посмотрела на  Аркадия. Тяжело нависающие веки делали ее взгляд очень серьезным, неприветливым. Но вот она улыбнулась – и за морщинами потянулась грустная улыбка – во взгляде не было строгости, скорее, там теперь билось неугомонное тепло.
Она сложила свои большие руки на переднике:
- Уж так и будете лежать в кровати? – не проговорила, пропела женщина.

Он в смущении посмотрел на женщину, на это лицо, пытаясь отыскать того, прежнего человека, которого он когда-то знал…

"Я был тут всегда..."- промелькнула мысль Аркадия.
Женщина начала кивать.
- Папа! Папа! – как по команде начали кричать ребятишки.
Аркадий перевел взгляд с женщины на детей, потом снова на женщину.
Она, медленно перебирая ногами, подошла к краю кровати и робко присела, стараясь не задеть Аркадия.
- Вот так да-а… - все, что смог сказать Аркадий.
- Ты куда вчера пропал? Так поздно вернулся… И даже не сказал нам. Я ведь беспокоюсь. - голос старухи внезапно помолодел.
Аркадий сумел выдавить из себя только лишь одно:
- Чт-т-то.. что происходит?
- Пить меньше надо! Вот чего! – вскрикнула внезапно старуха. - Каждый раз как напьешься, после ничего не помнишь. О детях ты думаешь? Растут оболтусы, а видят… Да ничего хорошего они не видят. Бога побойся!
- Бога? Оболтусы?..
В конце концов, Аркадия за ручки отвели в маленькую кухонку, в которой столпились еще дети.
- И эти?.. – показал на них, спросил Аркадий.
- Чего эти?
- Ну. Дети-то?
- Ох!.. - только и выдавила из себя женщина.

На завтрак были вареники и кисель.
- Кушай, кушай. Я добавки могу подложить. Совсем со своими пьянками-гулянками исхудал… На кого ты похож стал? Мужчина должен быть большим,  с животиком. А ты… Эх ты… Никуда сегодня не ходи! Будешь за детсадом приглядывать.
- Да у меня работа…
- Какая работа? Третий месяц без работы сидишь. Что ты мне вешаешь?
- Аб...- Аркадий больше не смел произнести ни слова.
Наконец, женщина умолкла. Теперь в ее глазах, хмурых и потемневших от упреков, плескалась материнская забота: она окинула свои кухонные владения, детей, его, Аркадия.
- Мне пора. Уж будь человеком сегодня. Не ходи никуда…
- Хорошо, - почувствовал себя виноватым Аркадий и опустил голову.
Женщина улыбнулась, встала из-за стола, качнув бедрами.
Притихшие смотрели на Аркадия во все глаза.
- Что? – не вытерпел Аркадий. Они как стайка воробьишек вдруг зачирикали, топая, разбежались.

Аркадий поднялся, отяжелев от  плотного завтрака, и отправился в комнату, где стоял старенький телевизор. Взял пульт,  лег на красный, с пролежнями, диван. Пружины упирались ему в бока: Аркадий еще какое-то время недовольно покряхтел, пока улегся.
Весь день он смотрел телесериалы: мысль его путалась, засыпала, поэтому он никак не мог понять, о чем и что он смотрит. Это его не раз за весь день удивляло. Когда удивление возрастало до точки невозможности терпеть этот тупик, он ворочался, чесал пятки или пупок, потом все успокаивалось, и он продолжал еле улавливать сюжетную линию.

Вечером вернулась женщина, поставила на стол холодные вареники, позвала есть ораву детей и Аркадия. Они поели. Потом легли спать.
Наступило утро. За ним – такой же день. И так по кругу.

Жизнь текла очень спокойно, и старуха никак не могла нарадоваться, что Аркадий бросил пить и не прикладывается. Она каждый день рано уходила на работу. Аркадий обыкновенно садился на стульчик у окна и смотрел, как она уходит, как ее постепенно стирает утренняя дымка: вот она машет ему последний раз, блестит яркой помадой, и исчезает. А потом смотрел на заржавевший фонарь посреди детской площадки, потом смотрел на стаю голубей, которая паслась тут же, на площадке. Он видел, как приходил дворник, а за ним появлялись дети… И день начинался – он шел смотреть телепередачу.
К семи часам возвращалась женщина с молоком и хлебом, иногда еще она приносила конфеты и пряники детям. С порога она звала Аркадия, а когда тот подходил, то радостно его целовала - радовалась, что не пьян.
Аркадий пожимал плечами и смущенно улыбался.

Женщина оказалась не такой уж старой, как ему казалось в первое время. Из-за тяжелой жизни, на которую ее обрек прежний Аркадий, она очень быстро потеряла свой цвет и красоту, но теперь... Подступала весна и умывшаяся природа расцветала, а вместе с ней и люди: Аркадий заметил, что было в женщине что-то дородно прекрасное: широкие бедра, толстые ноги, большие и крепкие руки, которые так ласково и умело обращались с детьми - именно такой и должна быть мать, думал Аркадий.
Они спали в одной кровати. Начинающий полнеть Аркадий и большая и теплая женщина.

Они спали долго и много, особенно в выходные: они никуда не выходили, когда просыпались, и все лежали, а вокруг них резвились дети, развлекая их своими мелкими шалостями.

Одной теплой ночью, когда дети уже улеглись, женщина навалилась на Аркадия всем телом.  Через несколько дней женщина объявила, что у них будет малыш. Дети начали прыгать и скакать вокруг своей матери, а Аркадий кротко улыбался: может быть, он и правда был счастлив.

Беременность протекала тяжело: масштабы ее теряли дородную материнскую привлекательность.

Разрушившаяся идиллия семейной жизни никак не хотела собираться обратно по кусочкам. Тогда Аркадий впервые потянулся за бутылкой...
Вечера из простых, уютных, семейных превратились в настоящий ужас: не понимающий ничего пьяный Аркадий, густо дымящий дешевыми сигаретами, постоянные истерики и ругань женщины и плач детей. Аркадий искренне сочувствовал им и поэтому пил еще больше. Помочь он никак не мог.  

Женщина начала рукоприкладствовать: била Аркадия чем-то только не попадется. А Аркадий все сопереживал ей, наблюдая, как она с каждым днем становится похожа на прежнюю старуху...

Одним вечером, пока дома никого не было, Аркадий расслаблялся, потягивал пиво и смотрел в окно на пустую площадку и фонарь. Как вдруг он услышал за стенами приятную мелодию... Она была знакома Аркадию, но он не мог понять, где и при каких обстоятельствах он слышал ее. Приятные переливы скрипки и успокаивающие звуки пианино... «Как хорошо, как прекрасно жить!» - подумал Аркадий и оглянулся вокруг в недоумении: как же можно всего этого не замечать... Он огляделся вокруг – наступила весна.
 


III
Весна

 

В начале марта женщина была уже на восьмом месяце беременности.
Аркадий встал поздно: дома никого не было. Из-за туч начало проглядывать солнце, и под жадными первыми лучами снег сначала жалобно скрипел, а потом униженно слипался и квасился. Аркадий прошел на кухню, начал рыться в складах давно забытой посуды, нашел турку. Турка была липкой. Грязь не отдиралась. Кофемолку и зерновой кофе Аркадий так и не нашел, поэтому начал действовать как истинный художник: воображать и инсценировать с растворимым в грязной турке.

Пить кофе из маленькой фарфоровой чашечки с розовым цветочком на боку, которая осталась от несчастного побитого большей частью сервиса тетки его жены, с отогнутым мизинчиком ему казалось очень правильным делом. Он, словно здешняя погода, к весне впервые прояснился: над ним голубое небо – пятью бетонными потолками выше, а он – тут, в тухлой темной кухне. Снова перед ним начали возникать образы: ушедшие в далекое прошлое картины и только-только сейчас возникшие вновь. И вот – темные стены становятся все светлее и белее. «Эк!» - не мог удержаться Аркадий, притопнул своей ногой от удовольствия и прихлебнул вновь кофе. Он отозвался неприятной, ненужной горечью, а в голове начали крутиться мысли о чем-то высоком, о другом, запредельном от прелести жизни. «Так больше быть не может! Мне пора! Мне пора!» - громко прогремели мысли в голове Аркадия. Он быстро собрал необходимое – в дороге ему мало что понадобится: он сам, зубная щетка, тапочки. Он остановился около зеркала: да, это он прежний, только, может быть, лучше и теперь – свободней. Он широко-широко улыбнулся: и время полетело точно так же быстро: неразумно прогромыхало своими копытами и пыхтело ноздрями– вперед, вперед! Вперед!

Тут в двери заскрежетали ключи: кто-то вернулся. И вернулся рано. Аркадий на мгновение растерялся, но мысль пришла ему точная и ясная – за занавеску. Он старался дышать тише и казаться менее заметным.

 Вошла женщина – старая – начала пыхтеть над собой: большой живот не давал ей согнуться:
«Аркашкааа! - закричала она. – Ты где? Помоги».

Аркадий оставался стоять на месте, не дыша и все сильнее упираясь в окно.

«Аркашка!!!» - та начала злиться.

Аркадий настолько перепугался: неужели все повторится? А утренний кофе, а чистое и светлое небо? Он открыл окно и улетел, задев пяткой гладиолус, в новую жизнь, все ближе приближающее его к асфальту, с тапочками, зубной щеткой и комнатным цветком.
Аркадий очнулся в больнице. Перед ним были белые стены.  Сердце билось, гулко отдаваясь в сплошной глухоте сознания. Аркадий лежал, ничего не помнивший.

«Все оказалось сном?» – спрашивал он сам себя.

Похоже на то. К нему подошла медсестра:
- Как вы себя чувствуете?

- Что случилось? – спросил Аркадий.

- Перенапряжение. Отдохните, – бархатный взгляд медсестры успокоил Аркадия. Его вернули к белым стенам. Аркадий быстро шел на поправку. Много ел и пил, надеялся, что все встало на круги своя, надеялся, что он снова живет первой жизнью. Надежда была не безосновательной: беременная женщина не приходила, никто о ней не упоминал, не было и детей. Рядом с ним лежала папка с черновиками его работы «Жизнь или искусство?».

Через пять дней Аркадия выписали.
Проходя мимо докторского окна, Аркадий одернулся: на подоконнике стоял тот самый гладиолус, все так же тяжело и обреченно глядящий в окно - в новом, покрытом лаком керамическом горшке. Аркадий остановился. Он посмотрел в ту же сторону, куда тянулся цветок: белый свет полуденного дня проник во внутренний дворик больницы.

Спокойный взгляд искусствоведа, брошенный вскользь из прежней, второй, жизни, не заметил в этой картине ничего существенного и не вывел в голове ни одной ярко подчеркнутой строчки об увиденном.

"Оно лишено смысла", - подумал Аркадий. Все молчало: гладиолус молчал, молчал и Аркадий, потому что сказать было нечего посреди стерильного пространства, белых стен и окон и геометрически идеального дворика больницы.
Он взял цветок с собой, пока никто не видел, и вышел из больницы.

 

 

Публикация на русском